Тот, кто приходит за ложкой

Больницу закрыли еще при Союзе, а забыть так и не смогли.

Она стоит в предгорьях Заилийского Алатау, выше Медеу, там, где город кончается и начинаются яблоневые сады — тот самый апорт, огромные красные яблоки, которыми когда-то славилась Алма-Ата. Дорога туда — серпантин через урючные рощи, вдоль арыков, что журчат даже зимой. Пахнет талой водой с гор, дымком, прелой листвой. Красиво так, что сердце щемит. Днем.

Ночью красота выключается, как лампа.

Меня взяли сторожем по объявлению. Ставка — слезы, но мне после развода было все равно где: лишь бы одному, лишь бы тихо. Вагончик у ворот, буржуйка, чайник, лепешки из тандыра, что беру внизу у тети Розы на углу. Люблю крепкий чай с молоком и солью, по-казахски, и урюк сушеный горстями — привычка с детства, дед приучил.

Сменщик, старый казах Ораз-ага, вводя меня, был немногословен.

— Корпуса обходишь раз, в полночь. Больше не лезь. Медь тащат — пусть тащат, не твое, не платят тебе за медь. — Он помолчал. — И одно. Услышишь ночью в столовой звон — ложкой по миске, — сиди в вагончике. Не ходи. Понял?

— Крысы?

— Не крысы, — сказал он и посмотрел на горы. — Тут в восемьдесят девятом одного держали. Особого. Буйного отделения. Врачи сказали — не человек, зверь. У него зубы были железные, свои сгнили, вставили стальные, и он ими... — Ораз-ага не договорил. — Его признали невменяемым. Заперли сюда. А он ушел. Просто ушел однажды, замки целые, решетка целая, а его нет. Не нашли. Ни тогда, ни после.

— Тридцать лет прошло. Помер давно.

— Такие не мрут, — сказал старик. — Такие ждут. Он голодный был всегда. Он и сейчас голодный.

Первые ночи — тишина. Ветер в тополях, вода в арыках, шакал где-то тявкнет. Я привык. Обходил корпуса с фонарем: облупленные стены, ржавые кровати, на полу — истории болезни, размокшие, безымянные. Жутковато, но терпимо.

На пятую ночь я услышал звон.

Из главного корпуса, из столовой на первом этаже. Ритмичный, терпеливый: тук-тук-тук. Ложка о железную миску. Так стучит тот, кто очень давно ждет еды и знает, что она придет.

Я сидел в вагончике, как учили. Врубил приемник — старую «Океан», чтоб не слышать. Ловилось «Ретро», пел Бутусов.

«Скованные одной цепью, / Связанные одной целью...»

Звон не прекращался. Наоборот — приближался. Он вышел из столовой. Он шел по коридору к выходу. Тук. Тук. Тук. И между ударами — влажный такой лязг, будто кто-то смыкает металлические челюсти.

«Круговая порука мажет как копоть...»

Я выключил приемник. Тишина. И в тишине — под самой дверью вагончика — тук.

Один раз. И все.

Я до утра не двигался. На рассвете вышел. У порога, на утоптанном снегу, лежала железная миска. Пустая. Отскобленная дочиста, до блеска, будто ее вылизали. А в грязи вокруг — следы. Босые. Огромные. И между ними — ровные глубокие царапины, парами, будто кто-то на ходу чиркал по земле железными зубами, пробуя ее на вкус.

Ораз-ага, когда я ему рассказал по телефону, долго молчал.

— Он тебя нашел, — сказал наконец. — Плохо. Он теперь знает, где ты. Он терпеливый, но раз попробовал место — вернется. Уходи, сынок. Прямо сегодня уходи.

Я не ушел. Дурак. Куда мне идти, да и жутко признать, что бежишь от сказки.

Сегодня седьмая ночь.

Я пишу это в вагончике. Буржуйка гудит, чай остыл. Час назад в горах пропала связь. Полчаса назад в столовой снова начался звон — тук, тук, тук, терпеливо, ласково.

А десять минут назад он прекратился.

В горах воет ветер. В арыке журчит вода. И под дверью вагончика кто-то стоит — я вижу тень в щели, длинную, неподвижную, — и тихо, вежливо, металлом об металл, скребет.

Он голоден.

Он просит, чтобы я открыл.