Тот, кто вел дело

Ночью на базе хорошо. Тихо. Клиенты не жалуются — их нет: кому сдался фанерный санаторий под Ангарском в глухом ноябре, когда Байкал уже дышит льдом, а сосны стоят черные и мокрые, как обгорелые спички.

Я тут сторож. Сторожить, честно сказать, нечего. Двадцать домиков, столовая с провалившимся крыльцом, качели, что скрипят сами по себе, когда с озера тянет. Я обхожу это все дважды за ночь с фонариком, потом сижу в дежурке, пью растворимый кофе — дрянь, конечно, но горячий, — и слушаю кассету на «Электронике». Одну и ту же, затертую до хрипа. «Кино».

«Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды...»

Вот и я смотрю. В чужое.

Женщину нашли на пятой аллее. Утром, воскресенье, я делал обход — а она под сосной, лицом в иней, будто прилегла и уснула. Молодая. Возвращалась, видно, с электрички через нашу территорию, тут все местные срезают путь. Я не буду про то, как она лежала. Не хочу. Скажу только: снег вокруг был чистый. Ни следов борьбы, ничего. Аккуратно. Слишком аккуратно, будто кто прибрался.

Приехали из города. Толклись, курили, топтали снег. А потом подошел ко мне один — постарше, спокойный, в форме, руки чистые. Сам, говорит, буду вести. Живу тут неподалеку, места знаю, а такое дело чужим не доверишь. И улыбнулся. Хорошая улыбка, доверительная. Я обрадовался, дурак: будет с кем словом перемолвиться в этой глухомани.

Он стал заезжать. По вечерам, на служебной машине. Сядем в дежурке, я кофе, он — из фляжки, говорим. Он все расспрашивал: кто через базу ходит, во сколько последняя электричка, много ли женщин ездит одних, поздних. Я по простоте все выкладывал: да вон, мол, с обувной фабрики смена, идут через пятую аллею затемно, поодиночке, боятся, а все равно срезают.

Он кивал. Записывал. Аккуратным почерком.

Потом нашли вторую. На седьмой аллее. Тоже с фабрики, тоже одна, тоже — я не буду. И снег вокруг опять чистый, прибранный. Он приехал, походил, поцокал языком. Ох, говорит, распустился народ, ходят ночью где попало, сами напрашиваются. И посмотрел на меня. Долго так посмотрел.

В ту ночь у меня под ребрами завозилось холодное. Потому что я вспомнил.

Первую нашли в воскресенье утром. А накануне вечером, в субботу, он ко мне заезжал. Поздно. И машина у него была снаружи мокрая, свежевымытая — в ноябре, под Ангарском, где ближайшая мойка за тридцать верст. Я еще подумал тогда: чистюля.

Вторую нашли во вторник. А в понедельник вечером он опять сидел у меня, пил из фляжки и спрашивал про расписание электричек. И сапоги у него были в глине с той стороны, где седьмая аллея. Я тогда не сложил. А теперь сложил, и «Кино» на кассете пело:

«И некому мне руку подать в кольце сомкнувшихся рук...»

Сегодня среда. Он только что уехал. Сидел два часа, все выпытывал: а ты-то, сторож, во сколько обход делаешь? А один живешь? А жена в городе? А хватятся тебя когда, если что?

И улыбался своей доверительной улыбкой. И записывал в блокнот. Аккуратным таким почерком. Для дела.

Машину он опять помыл — я видел в окно, как капли блестели под фонарем.

Вот я и сижу теперь в дежурке, свет не гашу. Дверь на щеколду. Кофе остыл. Впрочем, он и горячим был дрянь. Кассета доиграла, щелкнула, встала.

Но если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день.

Слышите — гравий хрустит на аллее? Одна машина. Возвращается.

Он ведь сказал: такое дело чужим не доверишь.