Трость, или Как я на одну палку целую хромоту нажил

Палку в руки берет человек, братцы мои, по двум причинам. Либо ноги не держат — и тогда это грустно и всякого уважения достойно. Либо ноги держат отлично, а подгуляло самолюбие — и тогда это уже не палка, а вывеска. «Глядите, дескать, каков барин идет».

Так я рассуждал. Твердо. С презрением к тем расфуфыренным господам, что таскают тросточку под мышкой, будто селедку с рынка. Ровно так и рассуждал — до одного четверга.

В том четверге на комиссионном в Столярном мне попалась она.

Темного дерева, с костяным набалдашником — собачья голова. И у собаки той, доложу вам, в глазах помещалось больше ума, чем во всем нашем плановом отделе за целый квартал. Двенадцать рублей. А цена ей была — я это всем нутром учуял — рублей сорок, не меньше.

— Берете? — спросил приказчик. Лицо у него было как у вареной рыбы, которую к тому же с утра обидели.

Я открыл рот сказать «нет».

— Заверните, — сказал я.

Дома я эту трость к стене приставил и лег спать. А ночью встал. Честное слово, братцы, встал и в темноте на нее поглядел. Лежит человек тридцати четырех лет, при должности, и не спит из-за палки. Дожили.

Наутро я взял ее и пошел на службу.

И вот тут началось.

Здоровый мужчина с тростью — это, братцы, зрелище сомнительное. Идешь — а палка при тебе без всякого дела болтается, вроде как ты ее выгуливаешь. Люди косятся: франт. Пижон. А я пижоном слыть не желал ни за что — я ж их, вы помните, сам презирал.

И тогда я слегка... припал. На левую ногу. Чуть-чуть. Так, для смысла.

О, братцы. Как все переменилось!

В отделе меня встретили по-новому. Забойкин — тот, что мне два года «здрасьте» через губу цедил, — подскочил:

— Что это с вами, батенька? Никак нога?

— Пустое, — говорю и морщусь этак благородно. — Старое. Провалился по молодости под лед, застудил сустав. К погоде ноет.

Дал себе, значит, за одну минуту и биографию, и травму, и барометр в придачу.

И понеслось. Верочка-машинистка подставила мне под ногу скамеечку. Начальник, Пал Палыч, велел меня в дальний архив не гонять — «человеку тяжело». Работу помельче, стул помягче, чаю лишний стакан. А в трамвае мне уступали место, едва я заносил свою трость в дверь: солидный, страдающий, при собачке.

Жить, братцы, стало — как в вате.

Одно только меня подтачивало. Нога.

То есть которая. Понимаете, хромать надо на одну и ту же — это вам не шляпа, ее на другой бок не переложишь. А я забывал. В понедельник припадал на левую, в среду — с рассеянности — на правую. Собачка на набалдашнике и та, мне казалось, стала посматривать с сомнением.

Верочка первая прищурилась:

— Николай Степаныч, а вчерась у вас будто другая нога болела?

— Обе, — нашелся я. — Оно, знаете, гуляет. Сустав такой... блуждающий.

Пронесло. Но с того дня я завел записи. В книжечке. «Пн — лев. Вт — лев. Ср — лев». Дожил человек: собственную хромоту по календарю сверяю, как приход с расходом.

А погорел я, как водится, на трамвае. На девятке.

Еду. Сижу. Место мне уступили еще на Загородном — студентик вскочил, а я его благодарно так придавил взглядом: сиди, мол, юноша, тебе еще бегать да бегать, а мне, инвалиду, каждая минута покоя дорога.

На следующей вошел старик.

Настоящий. Не мне чета. Согнутый, седой, обеими руками в поручень вцепился — и видно, что не для вывески человек стоит, а потому что стоять ему уже мочи нет.

И весь вагон посмотрел на меня.

Понимаете, братцы, вагон-то знал меня как «того солидного, с палочкой». С меня и спросу нет — я ж страдалец. Все ждали, что старику уступит кто помоложе да поздоровее. А рядом дама. Внушительная. В шляпе, как броненосец на рейде.

— Молодой человек, — говорит она мне, — уступили бы.

— Не могу-с, — отвечаю кротко. — Нога.

— Которая? — спрашивает дама.

И вот тут, братцы, заглянуть в книжечку возможности у меня никакой не было.

— Правая, — брякнул я.

А дама-то, оказывается, наблюдательная — из тех, что в трамвае от скуки за пассажирами следят почище кондуктора.

— Странно, — говорит на весь вагон. — Заходили вы, батенька, левую берегли. А сели — так и вовсе про обе разом забыли.

Тишина.

Что мне было делать? Я встал. Легко встал, братцы, подло-легко, безо всякой палки — и тем самым при всем честном вагоне сам себя и высек. Кто-то сзади хмыкнул. Студентик — тот, что мне уступал, — аж покраснел за меня, как за родного.

— Садитесь, — говорю старику и глаз не подымаю.

Старик сел. Отдышался. И трость мою приметил — да так на собачью голову и уставился. Погладил ее узловатым пальцем, ласково, будто знакомую.

— Хороша, — говорит. — Ишь, собачка. У меня точь-в-точь такая была. Из передней унесли, в прошлом годе. Тоже вот... с мордочкой.

Я сошел на следующей. Не на своей — какая уж там своя.

Трость я в тот же вечер снес обратно в Столярный. Приказчик с рыбьим лицом принял ее без удивления — будто с самого начала знал, что вернусь.

— Не подошла? — спросил.

— Подошла, — говорю. — Даже слишком.

С тех пор хожу без палки. И, между прочим, налегке. Обе ноги у меня, оказалось, преотличные — жаль только, что узнал я об этом на весь вагон.