Управдом Бендер, или Великий комбинатор не сдается

Великий комбинатор сдержал слово.

Не прошло и месяца, как Остап Бендер, потерявший миллион, но сохранивший осанку, восседал в крохотной конторе жилищного товарищества «Луч надежды» на Лимонном переулке. На двери висела табличка, написанная его собственной рукой: «Управляющий домом О. Бендер. Часы приема — когда захочу». Над столом — вместо отнятых румынскими боярами сокровищ — висел плакат: «Жилец! Уплати за квартиру, и совесть твоя будет чиста, как стеклышко».

Дом номер семь по Лимонному переулку был стар, как мир, и сварлив, как теща. Он кряхтел всеми своими сорока квартирами, тек крышей, осыпался штукатуркой и населен был публикой до того разнообразной, что ее хватило бы на средней руки роман с продолжением.

В первый же день к Остапу явилась делегация.

Возглавлял ее гражданин Фунтиков — пенсионер, общественник и человек такой страстной любви к жалобам, что писал их, говорят, даже во сне. За ним теснились: вдова Брунс, требовавшая ремонта потолка; гражданин Скумбриевич, требовавший, чтобы соседский кот не пел по ночам; и трое неустановленных личностей, требовавших просто так, для порядка.

— Товарищ управдом, — начал Фунтиков, потрясая папкой, — у нас тут вопиющие безобразия!

Остап откинулся на скрипучем стуле и оглядел делегацию взглядом сытого удава.

— Граждане, — сказал он проникновенно, — я знаю, зачем вы пришли. Вы пришли за справедливостью. Похвально. Справедливость — товар дефицитный, и я как раз только что получил небольшую партию. Но прежде ответьте мне на один вопрос: кто из вас за последний квартал внес квартплату?

Делегация смущенно зашаркала галошами.

— Я так и думал, — кивнул Бендер с грустью человека, давно разочаровавшегося в людях. — Гражданин Фунтиков, у вас задолженность за три месяца. Гражданка Брунс, ваш потолок прохудился ровно настолько, насколько прохудилась ваша платежная дисциплина. Закон сохранения протечек, слыхали? Чем меньше платишь — тем сильнее каплет. Открыт мною лично, сегодня утром, между завтраком и обедом.

Это был не управдом. Это была стихия.

К концу первой недели Лимонный переулок не узнавал собственного дома. Лестницу вымыли — впервые, надо полагать, со времен воцарения какого-нибудь незначительного фараона. Кота, певшего по ночам, Остап приставил ловить мышей в подвале и оформил сторожем на четверть ставки, чем привел бухгалтерию в священный ужас. А жилец Скумбриевич, славившийся умением проводить бурные собрания и не делать при этом ровно ничего, был назначен ответственным за уют и теперь носился по двору с таким озабоченным лицом, будто на нем одном держалась вся вторая пятилетка.

— Вот видите, Шура, — говорил Остап единственному своему наперснику, Балаганову, заглянувшему как-то на огонек, — а вы боялись. Командовать домом — почти то же, что командовать государством. Те же интриги, те же бюджеты, те же дураки. Только масштаб помельче и пахнет кошками.

— А миллион? — тоскливо спросил Балаганов. — Жалко ведь миллиона, Остап Ибрагимович.

Бендер посмотрел в окно. По грязному двору ковыляли куры, висело чье-то застиранное белье, и солнце — то самое, единственное в мире солнце — щедро золотило помойку, лужу и облезлый забор.

— Миллион, Шура, — произнес он медленно, — был лишь репетицией. Деньги — это пропуск в жизнь, которой, как выяснилось, не существует. А вот дом... дом — это, изволите видеть, реальность. Здесь меня боятся, уважают и должны денег. Чего еще желать человеку моих скромных запросов?

Он помолчал и добавил, разглаживая складку на брюках, видавших и Черноморск, и румынскую границу:

— Впрочем, не вечно же мне просиживать тут стул. Я навел справки. Через переулок имеется домоуправление побольше. А там, глядишь, и трест... Знаете, Шура, в сущности, переквалификация удалась на славу. Великий комбинатор всегда найдет, чем занять руки. Главное — чтобы где-нибудь поблизости имелась касса, а ключ от нее — у меня.

И, надев капитанскую фуражку, бессмертный сын турецкоподданного отправился производить ревизию чердака — туда, где, по упорным слухам, прятал свои сбережения предыдущий управдом, сбежавший в неизвестном направлении при первом же звуке бендеровских шагов.

Чердак встретил его пылью, паутиной и одним облезлым голубем, смотревшим на нового хозяина с явным неодобрением.

— Не надо оваций, — сказал ему Остап ласково. — И уберите этот скептический взгляд, гражданин голубь. Уж кому-кому, а вам тут ничего не светит. Это — частная инициатива в законных, замечу, рамках жилищного товарищества.