Вечера на хуторе близ Диканьки: Последняя ночь перед Рождеством (Записки Вакулы)

Минуло двадцать лет с той ночи, когда я летал на чёрте в Петербург за черевичками для моей Оксаны. Теперь у нас с нею пятеро детей — все хлопцы, один другого краше. Я всё так же кую в своей кузнице, только борода моя поседела, да руки уже не те.

Но эту историю я должен рассказать. Потому что нынешним Рождеством случилось то, чего я боялся все эти годы. Чёрт вернулся.

А началось всё так. Старший мой хлопец, Остап, вырос парубком видным — в меня пошёл, такой же плечистый да чернобровый. И влюбился он в дочку богатея Чуба — того самого, который когда-то был отцом моей Оксаны. Чуб давно помер, царство ему небесное, а дочка его от второй жены, Одарка, красотой пошла в Оксану, только нравом — в своего батька. Гордячка, каких свет не видывал.

— Батьку, — говорит мне Остап, — пойду я к Одарке свататься.

— Иди, сынку, — отвечаю я. — Только знай: Чубы — порода капризная. Будь готов до всего.

И что же? Пошёл мой Остап, а вернулся чернее тучи.

— Чего она хочет? — спрашиваю.

— Хочет, батьку, чтобы я достал ей платье самой царицы. Не черевички, нет — целое платье!

Я так и сел. Двадцать лет назад я для Оксаны черевички царицыны добывал — и то чуть душу не загубил. А тут — платье! Да где же его взять?

Всю ночь я не спал, думал. А под утро услышал — стучит кто-то в окно кузницы. Выхожу — и обмер.

Стоит он. Тот самый. Только постарел — шерсть поседела, рожки потрескались, хвост облез. Но рожа — та самая, поганая.

— Здорово, куме Вакула! — говорит. — Не забыл меня?

— Как тебя забудешь, нечистая сила, — отвечаю. — Чего явился?

— Да вот, — говорит, — слышал про твою беду. Сынок-то твой хочет царицыно платье добыть. А я — могу помочь.

Я крестное знамение сотворил — он поморщился, но не исчез.

— Полно тебе, Вакула, — говорит. — Мы с тобой старые знакомцы. Я тебе тогда добрую службу сослужил. Сослужу и теперь.

— И чего тебе взамен надо? — спрашиваю. — Душу мою?

Он засмеялся — гадко так, по-чёртовски.

— На что мне твоя душа, куме? Ты же её краской церковной так измазал, что и не отмоешь. Нет, мне другое нужно.

— Чего же?

— Хочу я, Вакула, чтобы ты меня на этот раз в Петербург свозил. На себе. Как я тебя возил — так теперь ты меня.

Я даже опешил от такой наглости.

— Да ты сдурел, нечистый? — говорю. — Я тебя понесу?

— А что такого? — говорит. — Двадцать лет назад ты на мне ехал, я терпел. Теперь моя очередь. Справедливо, куме.

Я было хотел его прогнать, да вспомнил про Остапа. Сын мой ходил чернее ночи, не ел, не пил. Любил он эту Одарку — так же, как я когда-то любил Оксану.

— Ладно, — говорю. — Понесу тебя. Только платье чтобы было!

— Будет, куме, будет, — обрадовался чёрт. — Нынче ночью и полетим.

И вот, как стемнело, вышел я за село, а там уже он ждёт — сидит на камне, хвостом машет.

— Ну, куме, садись на закорки, — говорю.

Он взобрался — лёгкий оказался, как пушинка. Только вонючий — серой от него несло, аж глаза ело.

— А как же мы полетим? — спрашиваю. — Я ведь летать не умею.

— А ты шепни заклинание, — говорит чёрт и шепчет мне на ухо какие-то слова. Я их повторил — и чую: ноги от земли отрываются!

Полетели. Сперва низко, над самыми крышами Диканьки, потом всё выше да выше. Месяц светил вовсю, звёзды мигали. Холодно было — зима же! — но чёрт на спине грел, как печка.

— Влево бери, куме, — командует. — Теперь прямо. А теперь ныряй!

И мы нырнули — прямо в какую-то трубу. Я думал — сейчас расшибусь, но нет: пролетели насквозь и очутились в огромной зале, вся в золоте и зеркалах.

— Это и есть дворец царский, — шепчет чёрт. — Тихо, куме, нас никто не должен видеть.

Мы крались по залам — один краше другого. Везде картины, статуи, ковры. Я таких чудес и не видывал, хотя двадцать лет назад тоже здесь бывал.

Наконец пришли в какую-то комнату, где шкафы стояли — огромные, до потолка.

— Тут оно, платье, — говорит чёрт. — Открывай!

Я открыл — а там платьев видимо-невидимо! Какие хочешь — и красные, и синие, и с золотом, и с серебром.

— Какое брать? — спрашиваю.

— А вон то, белое, — показывает чёрт. — Это самое любимое царицыно. Она в нём на балы ходит.

Я взял платье — лёгкое, как облако, а красивое — глаз не отвести. Жемчугом расшито, кружевами отделано.

— А теперь — бежим! — шипит чёрт.

Вылетели мы из дворца — и назад, в Диканьку. К утру уже были дома.

— Ну, куме, — говорит чёрт, слезая с моей спины, — расчёт полный. Теперь мы квиты.

И пропал — как не бывало.

Поутру отнёс я платье Остапу. Он его Одарке понёс — и что же? Отказала она ему!

— Не хочу, — говорит, — замуж за кузнецова сына. Я за панича пойду.

Остап вернулся — и опять чернее тучи. А я думаю: вот она, Чубова порода! Одарка — вылитая Оксана в молодости. Такая же капризная.

Но на другой день приходит Одарка сама — вся в слезах.

— Остап, — говорит, — прости меня, дуру! Выйду за тебя, хоть без платья, хоть босая!

Оказывается, тот панич, за которого она идти хотела, её обманул — деньги у её матери занял и сбежал.

Так и поженились мои Остап с Одаркой. Живут душа в душу, детишки уже народились.

А платье царицыно я спрятал в сундук. Лежит там до сих пор. Иногда Оксана его достаёт, гладит — и улыбается. Может, вспоминает те черевички, что я ей когда-то принёс.

А чёрт больше не являлся. Видать, и вправду мы с ним расквитались. Но иногда, в рождественскую ночь, когда за окном метёт и месяц прячется за тучи, мне кажется — стучит кто-то в окно кузницы. Тихо так, вкрадчиво.

Я не открываю. Хватит с меня полётов.

А платье — лежит. Ждёт своего часа.