Венский, или Как я через один стул со всей родней перессорился

Есть люди, братцы мои, которые к наследству относятся спокойно. Помер родственник — погоревали, помянули, поделили, что осталось, и весь сказ. А я не таковский. Ежели мне от покойного дяди Пахома целое наследство отписано, то это уже не наследство, а, можно сказать, признание всех моих родственных заслуг.

И вот через это признание я в прошлом сентябре со всей родней и перегрызся.

Дядя Пахом был старик обстоятельный. Жил на Разъезжей, в комнатенке, при вдовстве и при кошке. Кошку звали Марфа. Дядю мы, признаться, при жизни не так чтобы шибко навещали — далеко, да и характер у него был колючий, как ерш. А как помер — тут-то вся родня и вспомнила, до чего же он был душевный человек.

Собрались на девять дней. Кутья, компот, лица постные. И тут двоюродная тетка Клавдия — женщина с голосом, как трамвайный звонок, — и говорит: покойный, дескать, завещание оставил. У нотариуса. Все переглянулись. Компот, помню, даже пить перестали.

Назавтра пошли слушать.

Нотариус, гражданин в нарукавниках, читал долго и со вкусом, будто цену себе набивал. И вышло из его чтения вот что. Комнату — государству. Сберкнижку — на похороны да поминки, аккурат в ноль. Кошку Марфу — соседке Аграфене Тихоновне, за уход. А имущество движимое, то бишь стул венский, гнутый, один штук, — отписать любимому племяннику. То есть, братцы мои, мне.

Мне!

Я, надо сказать, аж привстал. Сижу и чувствую — в груди что-то теплое разливается, как чай из блюдца. Из всей родни — меня выделил. Не Клавдию с ее трамвайным голосом, не племянника Гошку, который к дяде на именины пирог носил. А меня. Значит, разглядел старик человека. Значит, и от меня в этом мире какая-то польза числится.

Стул, конечно, вещь. Венский, гнутого дерева, с плетеным сиденьем. Такие теперь и не делают. Рублей, я так прикидываю, сорок, а то и все пятьдесят на комиссионке возьмут.

Но не в рубле дело. В признании.

И вот тут родня и показала себя.

Первая поднялась тетка Клавдия. «Это, — говорит, — как же так? Я к Пахому Ильичу двадцать лет ходила, полы мыла, а стул — постороннему?» Постороннему! Это я-то посторонний. Родной, можно сказать, племянник по материнской линии.

«Позвольте, — говорю я, и голос у меня от волнения дрожит, как примусная игла. — Тут документ. Тут воля покойного. Против воли покойного, Клавдия Фотиевна, идти — это, знаете ли, и грех, и статья».

Статью я, врать не стану, приплел для веса. Но подействовало.

Тут встрял Гошка. «Стул, — говорит, — рассохся весь. Ему красная цена — полтинник, и то с базара выгонят. Забирай, дядь, не жалко. Только вот когда пирог носил, никто спасибо не сказал». И губы поджал. Обиделся, значит, человек. За пирог трехлетней давности.

«А ты, — говорю, — Георгий, пирог носил, а завещания тебе за него не вышло. Стало быть, и пирог был не той душевности».

Ну и пошло. Клавдия про полы, Гошка про пирог, тетка Аграфена — та, которой кошка, — вклинилась, что Марфа старая и жрет много, и не поменять ли ей кошку на стул. Нотариус в нарукавниках стучит по столу папкой и просит соблюдать. А я стою посреди этого гвалта, обеими руками за венскую спинку держусь, и чувствую себя, братцы, генералом на редуте.

Мой стул. По закону мой. По воле покойного мой.

Довез я его до дому на трамвае — намаялся, потому как в трамвай с гнутой мебелью пускают неохотно, кондукторша меня всю дорогу совестила. Но довез. Поставил посреди комнаты. Сел.

И, знаете, хорошо сидеть на признании. Гордо.

Жена, правда, ходила кругом и спрашивала: и куда ты его, к столу у нас свои табуретки. Я говорил: молчи, женщина, это не мебель, это память и уважение.

Неделю я так сидел. А на восьмой день заходит ко мне сосед по площадке, Никодимыч, — он в горсправке служит, человек дотошный. Поглядел на стул. Пощупал плетенку. Перевернул. И читает мне на исподе, где я и не смотрел, химическим карандашом дядиной рукой: «Инвентарь красного уголка ЖАКТа № 7. Возврату подлежит».

Возврату.

Оказалось, братцы мои, стул-то был не дядин вовсе. Дядя его из красного уголка домой унес — посидеть, да так за десять лет и не донес обратно. А в завещание вписал по совести — чтоб на племянника, значит, и грех этот заодно списать.

Отписал он мне, выходит, не признание. А недостачу.

Отнес я стул в ЖАКТ. Управдом расписался в получении и еще пальцем погрозил — где, мол, гуляла казенная вещь. Иду домой пустой. А навстречу, у самых ворот, — Гошка. Стоит и лыбится во весь пирог.

«Ну что, — говорит, — дядя. Отсидел на наследстве?»

«Отсидел, Гоша, — говорю. — И, знаешь, легче стало. Как будто с меня самого недостачу списали».