Владелец казино: ставка — мое сердце

Сочи в конце сентября пахнет мокрой хвоей и чужими деньгами.

Я шла по Виноградной — вверх, в гору, туда, где санатории советской постройки прячутся за кипарисами, и колонны их белеют в темноте, как ребра. Дождь только-только кончился. Асфальт блестел, и в лужах плавали размытые огни. Где-то внизу шумело море — глухо, лениво, будто ему все это давно надоело.

Дом стоял в глубине двора. Без вывески.

«Мираж» — так его называли те, кто знал. Официально — реставрируемый особняк, купеческий, с историей. Неофициально — самое дорогое подпольное казино на всем побережье, от Адлера до Туапсе. Сюда не пускали с улицы. Меня пустили только потому, что фамилия у меня была нужная. Точнее — фамилия моего брата.

Который задолжал Хозяину два миллиона.

Внутри было тепло и тихо той особой тишиной, какая бывает только там, где много денег и мало совести. Ковры глотали шаги. Пахло сигарами, старым деревом и чем-то еще — цитрусовым, дорогим, мужским. Крупье в белых перчатках метал карты так, будто гладил их. За рулеткой сидела женщина в изумрудах и смотрела на колесо, как на любовника, который вот-вот изменит.

Меня провели наверх.

Он ждал.

Кабинет был весь в темном ореховом дереве, и лампа под зеленым абажуром бросала на стол круг мутного света. Он стоял у окна — спиной ко мне, — и смотрел вниз, на зал, сквозь стекло, которое отсюда было прозрачным, а оттуда, снизу, — зеркалом. Умно. Он всех видел. Его — никто.

— Сестра Артема, — сказал он, не оборачиваясь. Голос низкий, ровный, как будто он читал мне приговор из книги, которую знал наизусть. — Похожи. У вас та же привычка задирать подбородок, когда страшно.

— Мне не страшно.

— Вот именно.

Он повернулся.

Мне было тридцать два, и я думала, что уже разучилась удивляться мужчинам. Ошибалась. Он был не красив — красивых я боюсь меньше. Он был... собран. Каждая деталь на месте: темный костюм без галстука, седина на висках, которую он не прятал, шрам над бровью — тонкий, старый. И глаза. Серые, внимательные, чуть насмешливые. Глаза человека, который просчитал уже двенадцать ходов вперед и ждет, когда ты сделаешь свой первый.

— Артем должен мне два миллиона, — сказал он, обходя стол. — Вы это знаете. Вы пришли платить.

— У меня нет двух миллионов.

— Я знаю.

Он сел. Показал рукой на кресло напротив. Я не села.

— Тогда зачем вы меня позвали?

Он долго молчал. За окном, внизу, кто-то выиграл — по залу прошла волна, звон, короткий смех. Он даже не глянул. Смотрел только на меня.

— Затем, что я устал играть с людьми, которые лгут, — сказал он наконец. — Каждый вечер сюда приходят двести человек. И все врут. Врут о деньгах, о женах, о том, что «в последний раз». Я вижу это. Это моя работа — видеть. — Он подался вперед. — А вы пришли и сразу сказали: денег нет. Первый честный человек за... долго.

— Это не благородство. Мне просто нечего терять.

— Есть. — Он улыбнулся уголком рта. — У вас есть брат.

Вот оно.

В груди у меня что-то дернулось — резко, как рыба на крючке. Я все-таки села. Не потому, что хотела. Потому что колени вдруг стали чужими.

— Что вы хотите?

— Ставку. — Он достал из ящика колоду. Не игровую — обычную, потрепанную, с загнутыми углами. Домашнюю. — Одну игру. Если выиграете вы — долг брата закрыт. Целиком. Он свободен, вы уходите, меня больше нет в вашей жизни.

— А если выиграете вы?

Он тасовал карты. Медленно. Пальцы длинные, спокойные.

— Одну ночь.

Тишина.

Я почувствовала, как кровь бьет в виски.

— Не то, о чем вы подумали, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то почти... усталое. — Мне не нужно ваше тело. Их у меня было достаточно, и все — по расписанию, все — по контракту. Мне нужна ночь честности. Вы сидите здесь, напротив, и говорите правду. Обо мне. О себе. Обо всем. Без вранья, без вежливости, без этой вашей брони. Одна ночь — и человек напротив, который не притворяется.

Я смотрела на него и не понимала — бояться мне или...

— Вы сумасшедший, — сказала я.

— Возможно. — Он раздал по карте, рубашкой вверх. — Богатые мужчины часто. Слишком много всего можно купить и слишком мало — почувствовать.

Моя карта лежала на зеленом сукне.

— Условие простое, — продолжал он. — Одна карта, вслепую. У кого старше. Никакого мастерства, никакого блефа. Чистый случай. Я не хочу выиграть вас умением. Хочу — чтобы решила судьба.

— Вы могли подтасовать.

— Мог. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Но тогда это была бы ложь. А я, кажется, объяснил, чего хочу.

Вниз, к морю, уходил дождь. Слышно было, как капли стучат по подоконнику — редко, вразнобой.

Я положила пальцы на карту.

Он — на свою.

— Скажите ваше имя, — вдруг попросила я. — Настоящее. Не Хозяин.

Что-то дрогнуло в его лице. Первая трещина.

— Зачем?

— Затем, что если я проиграю, я не хочу называть вас Хозяином всю ночь.

Он смотрел на меня так, будто я сделала ход, которого он не просчитал. Двенадцать шагов вперед — и вдруг тупик.

— Игорь, — сказал он тихо.

— Игорь. — Я попробовала имя на вкус. Обычное. Человеческое. — Хорошо.

Мы перевернули карты.

Одновременно.

Моя — дама червей. Красная, дерзкая, с косым взглядом.

Его — король. Пик. Черный, как этот кабинет, как его костюм, как все, что он о себе рассказывал.

Король бьет даму. Всегда.

Я подняла на него глаза, готовая к торжеству — и не увидела его. Он смотрел на карты и не двигался. Долго. Потом медленно, очень медленно, накрыл своего короля ладонью и — сдвинул. К краю. За край. Карта беззвучно упала на ковер.

— Проиграл, — сказал он.

— Что?..

— Я сказал: проиграл. — Он встал, застегнул пиджак. — Долг закрыт. Артем свободен. Можете идти.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Внизу крутилась рулетка. Женщина в изумрудах все ждала измены.

— Вы жульничаете, — прошептала я. — Только что. Наоборот.

— Да.

— Почему?

Он подошел к окну. Опять — спиной ко мне. Опять — прячась.

— Потому что за всю ночь честности я узнал бы вас, — сказал он в стекло. — А проиграв — оставляю себе право узнавать. Медленно. Как нормальный человек. Не по контракту. — Он помолчал. — Если захотите.

Я встала. Ноги держали.

У двери я обернулась. Он все еще смотрел вниз, на свой сияющий, лживый зал, где двести человек врали за деньги.

— «Мираж» открыт до утра? — спросила я.

— До утра.

— Тогда я, может быть, спущусь. Выпью что-нибудь. — Я взялась за ручку двери. — А вы спуститесь тоже. Как нормальный человек. И расскажете мне правду сами — раз уж проиграли карту.

В зеркальном стекле я поймала его отражение.

Он улыбался.

По-настоящему — впервые.

Внизу шумело море, и Виноградная спускалась к нему длинной мокрой лентой, и где-то в этом городе мой брат был свободен, а я стояла на пороге кабинета, где только что проиграла все — и выиграла что-то, чему пока не было названия.

Я спустилась.

Он пришел.