Внеплановая проверка

Лифт — это гроб, который ездит. Я так тридцать лет думаю и не разучилась.

Сижу в стеклянной будке на первом этаже, шестнадцатиэтажка на проспекте Мира, у самой ВДНХ. Ночная смена. Передо мной термос с чаем — обязательно со смородиновым вареньем, бабкиным рецептом, потому что покупное пахнет резиной, — вазочка с карамелью «Дюшес» и газета с кроссвордом, который я разгадываю уже третий вечер и все застреваю на «французском живописце из семи букв».

Кабина ходит. Вверх-вниз. Я по звуку знаю, на каком этаже встала.

Дом новый, а подъезд уже пахнет старым: мокрым бетоном, кошачьей шерстью и чьими-то щами. Снаружи октябрь. Фонарь во дворе качается на ветру, и тень от голого клена ползает по кафелю туда-сюда, будто кто-то метет пол, которого нет.

Я эту работу люблю. Честно. Люди думают — тоска, сиди да кнопки нажимай. А мне нравится, что я всех знаю. Кто с какой смены, кто пьет, у кого дочка замуж собралась. Дом — он как большой организм, и я у него вроде привратника.

Неделю назад начались жалобы.

Сначала с девятого — Валентина Сергеевна, учительница. Пришла утром, бледная. Говорит: ночью стучали. Мужчина. Вежливый такой. «Горгаз, внеплановая проверка, у соседей утечка, откройте на минуту». Она не открыла — муж не велел чужим открывать. А утром спустилась и спрашивает меня: Зоя, ты кого ночью в подъезд пускала?

А я никого не пускала. Я бы запомнила.

Потом с двенадцатого то же самое. Потом с пятого. Один и тот же сценарий: ночь, стук, вежливый голос, газ, утечка, откройте. Желтый клеенчатый чемоданчик — те, кто в глазок смотрел, говорят про желтый чемоданчик. И корочки. Красные, с золотым тиснением, он их к самому глазку подносит.

Милиция приходила. Поулыбались. Сказали — шутник, может, воришка квартирный, проверяйте документы, не открывайте. И ушли.

А я сижу и холодею. Потому что это я уже проходила.

Шестьдесят четвертый год. Я тогда девчонка совсем, жила в коммуналке на Мещанской. По всей Москве тогда шептались: ходит человек, представляется работником из газовой конторы, стучит в квартиры. И если дверь открывал ребенок или кто один дома — все. Потом находили. Милиция по городу листовки клеила, детям велели никому не открывать, а матери провожали нас в школу за руку, будто война. Я тот голос слышала один раз — к нам в коридор он постучал, а сосед-инвалид дядя Гриша как рявкнет из-за двери матом, так стук и стих. Шаги вниз по лестнице. Спокойные. Не торопился.

Его потом поймали. Расстреляли. Я своими ушами по радио слышала.

Значит, не он. Он давно в земле.

Значит, кто-то другой вспомнил старую игру.

Сегодня к ночи задул ветер со стороны выставки, погнал по двору палые листья, и во дворе стало пусто, как в выключенном телевизоре. Я налила чаю. Включила «ВЭФ», свой транзистор, — ловлю молодежную волну, там сейчас крутят Цоя, и голос из приемника тихо выводит:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака...»

И дальше — тягуче, как заклинание:

«И тем, кто ложится спать —
Спокойной ночи,
Спокойной ночи».

Красиво поет, зараза. У меня аж по рукам мурашки.

Лифт пошел вверх. Я глянула на табло: цифры бегут. Шесть. Семь. Восемь. Остановился на четырнадцатом.

Странно. В четырнадцатом одна Клавдия Ивановна живет, глухая старуха, она в такое время уже третий сон видит. И гостей к ней не ходит, дети в Твери.

Кабина постояла и пошла вниз. Пустая. Двери открылись передо мной — никого. Только холодом из шахты пахнуло и тем самым запахом: мокрый бетон, шерсть, щи. И еще что-то. Клеенка.

Телефон на будке звякнул. Я сняла.

— Зоя Петровна? — шепот. Женский, рваный. Это Клавдия Ивановна, глухая. Она по ночам шепотом говорит, думает, что громко. — Зоя, у меня под дверью стоят. Говорят, газ. Чемоданчик желтый. Я в глазок смотрю — а он улыбается. Открывать?

— Не открывайте, — сказала я. И сама не узнала свой голос. — Клавдия Ивановна, миленькая, не открывайте, я сейчас в милицию, вы только дверь на цепь, слышите?

А она не слышит. Она глухая.

В трубке щелкнул замок.

Я рванула из будки — а лифт уже снова шел вверх, и в стеклянной дверце шахты я на секунду увидела отражение: за моей спиной, у почтовых ящиков, стоял человек. В сером плаще. С желтым чемоданчиком в руке. И улыбался мне. Тихо, вежливо.

Я обернулась.

У ящиков никого.

Только по кафелю — следы. Мокрые, с рубчиком от галош, ведут от двери к лестнице и вверх, вверх, через ступеньку. Будто кто-то не хотел ждать, пока лифт спустится.

А приемник все пел, уже тише, уже сквозь треск:

«Спокойной ночи».

Я набрала «02». Длинные гудки. Один. Второй.

И в это время по лестнице сверху, с четырнадцатого, покатились вниз — не торопясь, спокойно, через ступеньку — чьи-то шаги.

Он спускался.

Ко мне.

И я вдруг поняла, застряв на этом дурацком кроссворде, что французский живописец из семи букв — это Милле. А «газовая контора» в старых бумагах для краткости писалась одним словом. И слово это я помню с шестьдесят четвертого года так, что оно у меня под ребрами холодеет до сих пор.

Гудки оборвались. Шаги были уже на втором этаже.

Я смотрела на дверь будки — на тонкое стекло — и ждала стук.