Второй завод

Часы врут только когда им помогают.

Семен Петрович повторял это ученикам двадцать лет — пока была мастерская при заводе, — и еще пятнадцать потом, уже в своей будке на углу Мира и Челюскинцев. Механизм честен. Пружина, анкер, баланс — им нечего скрывать. Врет рука. Та, что крутит завод.

Вологда в феврале темнеет рано и жадно. К пяти часам фонари уже висят в морозной мути желтыми леденцами, снег под ними скрипит на особой, зимней ноте — сухо, зло. Семен Петрович запирал будку, дышал в варежку и шел домой через двор, где в угловой квартире второго этажа жил Аркадий Ильич Бартенев, коллекционер, зануда и единственный во всем городе человек, с которым можно было спорить о ходе морского хронометра до полуночи.

У Аркадия была слабость. Смешная, безобидная. Он держал свои карманные часы — старую «Павелъ Буре», доставшуюся от деда, — ровно на семь минут вперед. Не на пять, не на десять. На семь.

— Запас, — говорил он и поднимал палец. — Семь минут — это запас на дурака. Поезд, встреча, аптека. Пока другие бегут, я уже сижу.

— Аркадий, ты сам себе врешь по семь минут в сутки, — смеялся часовщик.

— Я себе не вру. Я себя тороплю.

Этот спор они вели, наверное, раз в месяц. И каждый раз Семен Петрович сверял: да, семь. Ровно семь минут впереди. Стрелка «Буре» всегда обгоняла честное время на эти самые семь.

В воскресенье, еще до света, в дверь заколотили. Дворничиха, соседка снизу, милиция. Аркадия нашли на полу у письменного стола. Сердце, сказали сначала. Потом увидели рассеченный висок и угол чугунного пресс-папье в крови — и заговорили иначе.

Семена Петровича пустили как понятого. Он стоял в дверях знакомой комнаты — книги, лупы, десяток часов по стенам — и смотрел, как молодой следователь, Гущин, записывает время.

— Настенные стоят на двадцать два сорок, — диктовал Гущин помощнику. — Наручные на руке — двадцать два сорок одну. Считай, без разночтений. Ударился, упал, часы на стене задел плечом, они и встали. Время смерти — около двадцати двух сорока.

Все сходилось красиво. Слишком.

Племянник, Костя, был у тетки на другом конце города — за столом, при свидетелях, до полуночи. Полгорода видело. Двадцать два сорок его выгораживали намертво.

Семен Петрович молчал. В голове что-то чесалось — знаете, как заусенец под ногтем, не видно, а мешает. Он смотрел на два циферблата. Настенные. Наручные.

И тут его как ледяной водой.

— Разрешите? — он подошел к столу. — Часы его карманные где?

Гущин кивнул на ящик. «Павелъ Буре» лежала в бархатном гнезде, крышка откинута. Стояла — потому что Аркадий забывал заводить ее, если не носил.

А настенные и наручные показывали одно и то же. Ноль в ноль. Двадцать два сорок.

— Не может быть, — сказал часовщик тихо.

— Чего не может? — Гущин обернулся.

Семен Петрович выпрямился. Ладонь легла на грудь, будто он унимал что-то, дергавшееся под ребрами, как рыба на леске.

— Аркадий всю жизнь держал часы на семь минут вперед. Все свои часы. Это как… как у другого человека — левая рука. Наручные у него всегда шли на семь минут впереди настенных. Всегда. Я их сам чинил, сам сверял. А тут — гляньте. Одна секунда в секунду.

Гущин нахмурился.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то их свел. — Голос у старика сел. — Живой Аркадий не мог держать двое часов на одном времени. Он бы не выдержал, у него бы рука зачесалась подвести. А тот, кто переставлял стрелки — сверял по своим. По честным. И выставил обе на двадцать два сорок ровно. Не знал он про семь минут. Откуда ему знать.

В комнате стало очень тихо. Только на стене тикали — нет, уже не тикали. Стояли. Все стояли.

— Погодите, — Гущин присел на корточки у стены, где висели настенные. — Если их толкнули плечом при падении…

— То пружина осталась бы под натягом, а маятник просто замер, — перебил часовщик. — А их заводили. Сегодня. Смотрите на ключ.

Он показал: латунный заводной ключ лежал не на своем гвоздике, а брошен на подоконник. И пыль вокруг барабана была стерта — свежая, полукруглая протирка, какую оставляет пальцами тот, кто торопливо крутит завод.

— Аркадий заводил часы по воскресеньям утром. Ритуал. У него неделя с этого начиналась. А сегодня их завели ночью. Полный завод. Зачем мертвому полный завод?

Гущин медленно поднялся.

— Чтобы они шли, — сказал он. — Чтобы дотикали до нужного часа, а потом…

— А потом их остановили руками и выставили стрелки. И наручные подвели под них. — Семен Петрович снял очки, потер переносицу. — Убийца тут был не в двадцать два сорок. Он был позже. Много позже. Завел часы, подождал, обставил сцену. Ему нужно было это время — двадцать два сорок. Потому что на двадцать два сорок у кого-то алиби. Крепкое, при свидетелях, за столом у тетки.

Милиция сначала пошла по другому следу. Была версия про кражу: форточка в кухне стояла открытой, снег намело на подоконник, пропала одна икона в серебряном окладе — думали, залез вор с улицы, спугнули, ударил. Но часовщик и тут поворчал: снег на подоконнике лежал нетронутый, ровный. Через эту форточку не то что человек — кошка бы наследила. Форточку открыли изнутри. Для видимости. И икону вынес тот, кто знал, где она висит.

Костю взяли через три дня. Долг, векселя, дядина квартира и коллекция, ради которой стоило заглянуть вечером «попросить взаймы». Он был у тетки — да. До половины одиннадцатого. Потом сказал, что устал, поехал домой. И заехал к дяде. А чтобы двадцать два сорок осталось за столом у тетки, он и крутил чужой завод, сверяясь по собственным дешевым часам. Честным. Показывавшим ровное, обычное, всехнее время.

Он не знал про семь минут. Он их вычел.

— Как вы догадались? — спросил его потом Гущин у часовщика, уже на улице, под тем самым леденцовым фонарем.

Семен Петрович пожал плечами. Изо рта валил пар.

— Я не догадался. Я услышал, что двое часов молчат в один голос. А так не бывает. У каждого механизма своя правда. Свести их в одну может только чужая рука. — Он натянул варежку. — Пружину-то не обманешь. Обманывают завод.

Он пошел через двор, скрипя снегом на сухой зимней ноте, и не оборачивался. Дома его ждал стакан остывшего чая — впрочем, чай у него и горячий был так себе. И тишина. И часы на стене, которые он завел сам, ровно, без запаса, без семи минут. Себе он не врал.

А мертвого выдали именно те семь минут, которых он себя всю жизнь торопил. Запас на дурака. Только дурак вышел не тот, на кого он рассчитывал.