Ячейка, или Как я посреди двора с железным шкафом воевал

Очки я разбил в среду. Наступил. Своими же ногами, в прихожей — они с тумбочки сползли, а я, слепой уже без них, наступил и хрустнул. Оправа пополам, стеклышко вон.

Вот и вся недолга.

Жена, Вера Павловна, посмотрела на меня без сочувствия, как на предмет, отслуживший срок, и сказала:

— Не горюй. Заказала тебе новые. Триста сорок рублей, с диоптриями. Придут в постамат, во двор.

Я человек старой закалки, тридцать лет в проектном институте просидел на снабжении, и слово «постамат» мне сначала не понравилось. Что-то в нем было от протеза. Но Вера сказала — придут, значит, придут. Ей я верю больше, чем себе.

В пятницу тренькнул телефон. Пришло. Ячейка сорок семь, код четыре знака.

Во дворе у нас этот постамат стоит с весны — желтый железный шкаф в человеческий рост, весь в дверцах, будто банк для лилипутов. Народ к нему ходит, тычет пальцем, что-то забирает и уносит с довольным лицом. Я думал — и я так же. Подойду, ткну, унесу.

Наивный человек.

Подхожу. На шкафу — экран, черное стекло, и на нем буквы. Мелкие. А я, извините, без очков. Те самые, которые в ячейке сорок семь, — они мне и нужны, чтобы прочитать, как их оттуда достать. Замкнутый круг, из которого древние греки, я думаю, придумали бы целую трагедию.

Прищурился. Экран показывает что-то бледное. Тычу наугад — «Введите код». Ткнул четыре цифры на ощупь. Экран мигнул красным и написал слово. Какое — не вижу. Но по цвету понятно: не хвалит.

Второй раз. Опять красное.

Сзади подошла женщина с коляской, встала, ждет. Я чувствую ее спиной. Потом дед с болонкой. Потом парень на самокате — этот не встал, а начал кружить рядом, как ворон.

— Дедуль, — говорит парень, — вы код-то помните?

— Помню, — отвечаю с достоинством. — Я цифры вижу. Экран не вижу.

Парень задумался над этой философией и уехал.

Женщина с коляской не выдержала:

— Давайте я наберу. Диктуйте.

Я продиктовал. Она набрала. Экран снова покраснел.

— Так у вас, — говорит, — ячейка-то другого постамата! Тут у нас два во дворе. Ваш — за третьим подъездом.

В этом месте, братцы, во мне что-то дернулось, как рыба на крючке. Два постамата. Кто ж знал, что их два. Стоят себе, как близнецы, и молчат про это.

Пошли всей делегацией за третий подъезд. Женщина с коляской, дед с болонкой — он уже втянулся, ему стало интересно, — и я во главе, слепой полководец.

Второй шкаф. Женщина набрала код. Зеленое! Дверца номер сорок семь щелкнула и открылась сама, будто поклонилась.

Весь двор, а к тому времени собралось человек восемь, выдохнул с облегчением, как на футболе, когда наконец забили.

Я достал коробочку. Маленькую, легкую. Открыл прямо там, при всех, — надел очки на нос.

И тут двор из тумана превратился в двор.

Я увидел лица. Восемь человек. Все смотрят на меня с той особой теплотой, с какой смотрят на выздоравливающего. Женщина улыбается. Дед держит болонку. Экран первого постамата, вдалеке, за третьим подъездом, — теперь я его отлично читаю, метров с тридцати. Там крупно, черным по белому: «Соседний аппарат».

Оно там все время было написано. Крупно.

Просто я был без очков.

— Ну вот, — сказала женщина с коляской. — Теперь-то вы все видите.

— Теперь вижу, — согласился я.

И это было чистой правдой. Впервые за неделю я видел решительно все: и двор, и людей, и желтый шкаф, и собственную свою фигуру, которая двадцать минут воевала с железом за право прозреть.

Домой я шел в новых очках, триста сорок рублей, с диоптриями.

Вера встретила в дверях.

— Забрал?

— Забрал.

— Легко нашел?

Я посмотрел на нее ясным, вооруженным взглядом человека, которому нечего больше скрывать.

— В два счета, — сказал я. — Дело нехитрое.

Врать в очках, между прочим, гораздо удобнее. Видишь, куда врешь.