Языковой развод: почему Набоков, Беккет и Кундера бросили родную речь — и не пожалели

Предатель. Так его называли — просто предатель, и точка. Владимир Набоков написал «Лолиту» по-английски, и русская эмиграция восприняла это как личное оскорбление. Как будто он бросил не язык, а мать.

Он, кстати, не спорил. Называл переход на английский своей личной трагедией — «отказ от естественного идиома, богатого и бесконечно послушного русского языка ради второсортного английского». Прямая цитата, ничего не приукрашено. Но вот в чём загвоздка: именно этот «второсортный английский» принёс ему мировую славу, экранизации и место в учебниках. Родной язык — да. Но не он его прокормил.

Тут стоит остановиться и спросить: а был ли выбор вообще?

Джозеф Конрад — поляк, моряк, автор «Сердца тьмы» — по-польски не написал вообще ни строчки. Ни одной. Английский был для него третьим языком после родного польского и выученного в юности французского; он освоил его уже взрослым, работая матросом на британских судах. Представьте: человек садится и пишет один из главных романов европейского модернизма на языке, который выучил в двадцать с лишним лет, служа в команде капитанов. Никакого детства с этим языком, никаких колыбельных. Только палуба, туман и чужие слова, ставшие вдруг своими.

Зачем вообще так мучиться?

А затем, что иногда родной язык — это клетка. Сэмюэл Беккет, ирландец, писал по-английски блестяще — и сознательно перешёл на французский. Не потому что не справлялся. Наоборот: он хотел избавиться от стиля, от той самой виртуозности, которая мешала добраться до сути. «Писать без стиля», — так он это формулировал. «В ожидании Годо» сначала появилось на французском, в 1948-м, и только потом Беккет сам перевёл пьесу обратно на английский — уже другим человеком, другим автором почти.

Один слов. Один прыжок в пустоту — и ты никто, ты заново учишься говорить.

Агота Кристоф это знала лучше всех. Венгерка, бежавшая в Швейцарию после подавления восстания 1956 года, она называла французский язык «врагом» — langue ennemie, который убивает материнский язык, слово за словом, год за годом. В книге «Безграмотная» (2004) она честно признавалась: до сих пор пишет по-французски с ошибками, до сих пор чувствует себя чужой в собственных фразах. И тем не менее именно на этом ненавистном языке она написала трилогию «Толстая тетрадь» — один из самых холодных и точных текстов о войне в европейской литературе. Ирония жестокая, но по сути честная.

Эмиль Чоран пошёл ещё дальше — он утверждал, что во французском языке буквально родился заново. Меняешь язык — меняешь душу, писал он, почти дословно. Румынский остался где-то там, в юности, в текстах, которые он позже сам называл постыдными (местами откровенно фашистскими, чего уж скрывать). Французский дал ему дистанцию. Холод. Возможность говорить о жутком спокойным голосом постороннего.

Милан Кундера тоже прошёл этот путь — только уже в конце XX века, когда, казалось бы, эпоха великих языковых эмиграций закончилась. Перебравшись во Францию в 1975-м, он постепенно перешёл на французский и стал редактировать даже старые чешские тексты, добиваясь абсолютной точности стиля. Часть чешских читателей до сих пор считает это предательством нации. Сам Кундера в интервью раздражённо отмахивался: писатель принадлежит не нации, а языку, на котором сейчас думает.

А сейчас, между прочим, эта история продолжается — только уже без трагедии беженства, без цензуры и границ на замке. Джумпа Лахири, состоявшаяся англоязычная писательница, лауреат Пулитцеровской премии, в какой-то момент переехала в Рим и добровольно, без всякой политической необходимости, перешла на итальянский — язык, который толком не знала. Книгу об этом она так и назвала: «In altre parole», «Другими словами». Она честно писала о том, каково это — снова быть ребёнком в языке, спотыкаться, ошибаться, чувствовать себя глупее собственных мыслей. Никто её не заставлял. Просто захотела заново родиться как автор.

Тут-то и вскрывается главный обман вопроса «предательство или рождение заново». Это ложная развилка. И то, и другое — одновременно, без вариантов.

Билингвизм в литературе — это не про удобство и не про моду на космополитизм. Это раскол личности пополам, буквальный, ощутимый физически. Носители двух языков нередко признаются: в одном они мягче, в другом — резче; в одном шутят охотнее, в другом — молчат. Смена языка письма — это не просто смена инструмента, как думают некоторые. Это смена себя.

И вот что забавно: ни один из перечисленных авторов, доживших до старости, не вернулся обратно. Ни Набоков, ни Конрад, ни Беккет, ни Кристоф. Они могли бы. У всех была такая возможность на бумаге. Просто не захотели — потому что новый язык давно перестал быть чужим пиджаком, наспех наброшенным для тепла. Он стал кожей.

Так что в следующий раз, когда кто-то с придыханием заговорит о «святости родного языка» и «корнях, которые нельзя предать», вспомните матроса Юзефа Коженёвского, который однажды стал Джозефом Конрадом — и написал по-английски «Сердце тьмы», не зная по-польски ни одного профессионального литературного термина. Иногда предательство — это просто другое название для смелости.