Записки доктора Кемпа: год спустя после смерти Гриффина

Минул год — без малого, если считать строго от того майского утра, когда у крыльца постоялого двора «Карета и кони» толпа добивала лопатами и палками невидимое тело Гриффина, и оно постепенно делалось видимым: сперва кисти, потом ступни, потом, словно фотография, проявляющаяся в ванночке у нерадивого химика, все прочее. Год — срок невеликий. И, однако, в Бэрдоке за этот год успело произойти ровно столько событий, сколько обыкновенно происходит там за десятилетие; то есть, по совести говоря, не успело произойти почти ничего.

Доктор Кемп, прежде человек тучный, румяный и легко смеявшийся, заметно похудел. Он не сделался отшельником — нет, упаси Бог, такие крайности были не в его натуре, — но прежняя его привычка распахивать окно настежь после ужина, любуясь видом на бухту, исчезла. Окна он теперь запирал.

И задергивал шторы.

И даже — что окончательно убедило кухарку, миссис Холл (нет, не ту миссис Холл, разумеется, — а ее дальнюю родственницу со стороны мужа), — стал на ночь подпирать кочергу к двери. Кочерга всякий раз падала в три часа пополуночи: за нею невозможно было следить, и кошка задевала ее хвостом. Кемп вскакивал. Кемп прислушивался. Кемп шел вниз со свечой.

И всякий раз — никого.

На кухне холодно, в коридоре пусто, в гостиной только ходики тикают как ни в чем не бывало, маятник отмеряет полтораста ударов в минуту, а в кресле — ничего. Кресло пустое. Кемп подходил к нему. Кемп клал ладонь на сиденье — и убеждался, что оно холодное. Холодное, понимаете? Это было важно. Теплое сиденье в пустом кресле — вот единственное, чего он боялся.

Днем он смеялся над собой.

Днем — конечно. Днем в маленьком приморском городке Бэрдок все разумно: газеты, чай, пациенты с ревматизмом и гастритом, лавочник Питерс, торгующий гнилыми яблоками с честным лицом, бакалея, почта, церковный колокол. Ничего невидимого. Все видимое до последнего пуговичного отлива на жилете пономаря. Днем Кемп говорил себе: «Ты, братец, превращаешься в нервическую старую деву». И смеялся — но смех получался какой-то жидкий, отделимый от лица, как мокрая этикетка от бутылки.

А вечером.

А вечером все начиналось.

Вечером Кемп садился к столу, и ему обязательно — обязательно, понимаете, — нужно было пересчитать предметы на этом столе. Лампа. Книга. Очки. Часы. Пресс-папье. Перо. Чернильница (хотя в чернильницу он давно не макал — писал он теперь редко и больше карандашом, не любя глядеть, как высыхает то, что только что было влажным). Пять, шесть, семь. Если все семь — можно работать. Если пресс-папье сдвинуто на дюйм — Кемп начинал нервничать.

— Глупости, — говорил он вслух. — Сам сдвинул и забыл.

И продолжал говорить вслух все чаще. Странная привычка. Полковник Эдай, заходивший к нему иногда, заметил это и однажды деликатно намекнул:

— Кемп, дружище, вы становитесь похожи на старого моего дядюшку. Тот тоже разговаривал сам с собой. Кончил, правда, лечебницей в Хокстоне.

— Я не сам с собой, — ответил Кемп, не подумав.

Эдай посмотрел на него внимательно. Потом перевел взгляд на пустое кресло. Потом — обратно. И не сказал ничего. Был он, этот Эдай, человек тактичный — насколько вообще бывают тактичны бывшие военные, привыкшие командовать криком.

В октябре пришло письмо. Из Лондона. Без обратного адреса.

Кемп смотрел на конверт минут пять, прежде чем вскрыть. Почерк казался незнакомым — но беспокойство шло не от почерка. Беспокойство шло оттого, что конверт был как-то слишком чист. Так чисто конверты в Англии не доходят. Они мнутся, пачкаются, штемпелюются вкривь и вкось. А этот — будто бы только что из-под пресса. Только сейчас, у самого его крыльца.

Внутри лежал один-единственный лист бумаги. Без подписи. Без даты.

«Дорогой коллега, — было написано аккуратным, чуть-чуть наклонным почерком, который Кемп, к ужасу своему, узнал тотчас же, — я с глубоким интересом следил за Вашими успехами в области физиологической оптики. Полагаю, нам есть о чем поговорить. Зайду на этой неделе. Не утруждайте себя ужином — я давно привык обходиться. — Г.»

Г.

Кемп положил лист на стол. Аккуратно. Очень аккуратно — будто тот мог взорваться. Потом снял очки, протер их и снова надел. Перечитал. Буква «Г», нелепая, черная, дрожала перед его зрачком, как муха на стекле.

— Это шутка, — сказал он вслух. — Это чья-то идиотская шутка. Кто-то из лондонских.

Никто не ответил.

Да и кто бы мог ответить. В комнате никого не было — он же только что осмотрел все углы.

Кемп подошел к окну. Отдернул штору — впервые за месяц. За окном висел вечер: серый, сырой, с тем особенным английским дождем, который не падает, а скорее стоит в воздухе, как пыль, и не намочит, а только сделает несчастным.

На дорожке к крыльцу не было следов.

Это значило одно из двух. Либо никто не приходил. Либо — приходил такой, у кого следов не остается.

Кемп закрыл штору. Медленно. Затем подошел к столу, взял конверт, поднес к лампе и сжег. Бумага горела как-то очень охотно — даже слишком охотно, как будто радовалась.

— Глупости, — сказал он. — Гриффин мертв. Я сам видел тело. Его хоронили на кладбище Святой Маргариты, я был на похоронах. Я бросил горсть земли. Гроб был тяжелый — обыкновенный, английский, дубовый, со свинцовой крышкой. Гриффин мертв.

Но тут он вспомнил одну вещь, о которой за этот год старался не думать.

Он вспомнил, что когда тело Гриффина проявилось на крыльце «Кареты и коней», на нем не было ни записных книг, ни тетрадей. Ни одной. Все три тетради — те самые, в кожаных переплетах, исписанные шифрованными формулами от первой до последней страницы, — за две недели до смерти их видели у Гриффина. А на трупе их не оказалось. И в саду их не нашли. И у бродяги Марвела — тот все-таки божился, что не брал — их тоже не было.

Куда же они делись?

Кемп сел. Долго сидел.

Кочерга у двери, между прочим, в эту ночь не упала. Он не спал и сам это заметил — кочерга стояла как вкопанная, до самого утра. И он почему-то понял, что это страшнее, чем если бы она упала.

Гораздо страшнее.