Женихи не уезжают

Копать я умею лучше, чем говорить.

Это не хвастовство, а ремесло. Землю не обманешь. Идет лопата туго, с хрустом — значит, глина, или корень, или камень. Входит легко, как в масло, — песок, либо торф, либо кто-то здесь уже рыл до тебя и землю ворошил. Опытный землекоп по одному сопротивлению скажет, что под ногами. Мертвая земля и живая пахнут по-разному. Это тоже узнаешь. Со временем.

Меня зовут Уле, я из-под Ставангера, и в этот плоский, продутый ветром край я приехал год назад — как все наши, за землей и удачей.

Север Индианы — это кукуруза до самого окоема. Осенью она шуршит, сухая, рыжая, и в ней воет ветер с большого озера, холодный, с привкусом рыбы и железа. Городок наш маленький: белая церковь, лавка с бакалеей, почта, куда стекаются письма со всех концов — больше, чем в иной город побольше. А на отшибе, в двух милях, за кукурузой, у самой воды — ферма вдовы. Большой дом под кленами, амбар, и свинарник. Длинный, крепкий свинарник, каких я в здешних местах не видал. Свиньи у нее жирные, довольные. Жрут хорошо.

Вдова — наша, норвежка. Крупная, рукастая, лицо гладкое, спокойное, руки — что твои окорока. Говорит мягко, по-нашему, и первым делом накормила меня пирогом. Яблочным, с корицей, с патокой. «Ешь, Уле, ешь, тощий ты совсем». Пирог и впрямь хорош. Только привкус какой-то в нем — горьковатый, миндальный, на самом донце. Я решил — вишневая косточка попала. Бывает.

Наняла она меня копать.

«Погреб мне нужен новый, глубокий, — говорит. — И ямы под столбы в свинарнике, да поглубже, Уле, в рост, не ленись. Свинья, она любит, чтоб прочно».

Платит щедро. Вдвое против того, что в городке. Я и не спорил.

К ней все едут. Это я сразу приметил. Женихи. По письмам, из газеты для наших, из Чикаго, из Миннесоты — вдова, мол, зажиточная, ферму держит, ищет доброго мужа-хозяина. Приезжают нарядные: котелок, часы на цепочке, воротничок крахмальный, в руке — чемодан. И в чемодане, по лицу видать, не белье. Деньги. Сбережения. Приданое наоборот.

Один такой, из Чикаго, веселый, с усиками, все напевал. Граммофон вдовин крутил, пластинку привез модную, и подпевал, сидя на крыльце с трубкой:

«Shine on, shine on, harvest moon up in the sky... I ain't had no lovin' since January, February, June or July...»

Луна-жница, свети, свети. Давно, мол, не любили меня, с самой зимы. Пел и в окошко вдове подмигивал. Та улыбалась, пирог несла.

Наутро чикагского не было. Чемодана — тоже. «Уехал на зорьке, — сказала вдова, пирог режет. — Раздумал. Не по нраву ему свиньи, вишь». Ну уехал и уехал. Только лошадь его в конюшне стояла, и котелок на вешалке висел. Кто ж без котелка и без лошади на зорьке уезжает.

Я копал.

И вот копаю раз в свинарнике яму под столб, в рост, как велено. Лопата вошла легко. Слишком легко. Тут уже рыто. Я насторожился, а все равно рою — привычка. И выворотил. Сапог. Хороший, городской, на пуговицах. С ноги не снятый.

В груди дернулось, будто рыбу подсекли.

Я землю назад покидал. Быстро. Руки сами. Свиньи у загородки сопели, теплые, довольные, и смотрели на меня маленькими умными глазками, будто знали. Они все тут знали, эти свиньи.

Я стал считать. Как землекоп считает — по земле. Сколько в этом свинарнике мест, где копано и закопано. Насчитал много. Сбился. Мертвая земля и живая пахнут по-разному — я же говорил. Весь этот свинарник пах мертвой.

Вечером она позвала меня в дом. «Поешь, Уле. Разговор есть». Поставила кофе и пирог. Яблочный, с корицей. И села напротив, сложив свои окорока на клеенке, и смотрит ласково, спокойно, оценивающе. Как я на землю смотрю, прежде чем копнуть.

«Хороший ты работник, Уле. Старательный. Только, вишь, беда — больно глазастый. В свинарник зачем лазал днем, а? Я тебе под столб велела, а ты, вишь, глубже взял».

Кофе передо мной. Горячий. И от него тянет тем самым — горьким, миндальным, со дна.

И граммофон за ее спиной крутится, забытый с утра, шипит и тянет чикагскую пластинку: «...I ain't had no lovin'... since January, February, June or July...»

Я на чашку смотрю. Она на меня.

«Пей, милок, — говорит. — Остынет».

Землю не обманешь, думаю. Идет легко — значит, уже рыто. А под эту ферму, под этот дом, под этот свинарник у холодного озера — рыто давно и много. И еще одна яма в рост выкопана, свежая, моими же руками. Под столб.

Под столб ли.

Я копать умею лучше, чем говорить. И бегать, оказалось, тоже умею — лучше, чем думал. Кофе я не тронул. Опрокинул чашку ей на клеенку, вскочил — и в кукурузу, в черную, шуршащую, воющую, под эту луну-жницу, что светила так, будто ей все равно.

Я бежал до самого городка. Два часа по стерне, падал, вставал. А на почте утром сказал: там, на ферме у озера, под свиньями — люди. Много. Городские женихи, что приезжали и не уезжали.

Мне не поверили. Батрак, иностранец, пьян поди был, со страху померещилось. Вдова — достойная женщина, пироги печет, в церковь ходит.

А через месяц ферма сгорела. Дотла, ночью. Нашли на пепелище тела — детишек ее и женщину без головы. Говорили: вот и вдова, прибрал Господь. Только землекопа не обманешь: та женщина была мельче вдовы на две головы. Чужая. Подложенная.

Саму вдову не нашли. Ни тогда, ни после. Копали весь свинарник, весь сад — выкопали столько, что город поседел и перестал об этом говорить вовсе.

А я уехал. Далеко, на запад, где нет озера и нет кукурузы. Копаю по-прежнему — ремесло есть ремесло. Только теперь, прежде чем воткнуть лопату, замираю и слушаю землю. Не рыто ли тут до меня.

И если идет слишком легко — я кладу лопату и ухожу. Потому что где-то ходит по земле женщина с руками-окороками, печет яблочный пирог с миндальным привкусом на донце и ищет доброго, старательного работника. Глазастого только не любит.

А я, вишь, глазастый.