Золотые руки, или Как я подслушал про себя лишнее

Хвалить меня, братцы мои, в глаза — дело пустое.

В глаза всякий похвалит. И курьер, что самокат под окном бросил и в приложении «спасибо, вы лучший» пишет. И барышня из поликлиники — лишь бы отвязаться. Похвала в лицо — она дешевая, как батон по акции. А вот настоящую цену человеку назначают за глаза. Когда думают, что он не слышит.

А я слышал.

Дело было во вторник. Стою я на площадке между вторым и третьим этажом, у почтовых ящиков, и как бы проверяю корреспонденцию. Хотя чего ее проверять. Там с весны один рекламный листок про натяжные потолки да чей-то штраф, не мой. Но стою. Человек я обстоятельный, спешить мне некуда — пенсия сама придет, ноги не сотрутся.

И вот слышу — этажом выше беседуют. Зинаида Марковна из двадцать первой и с ней еще одна, полная, я ее по голосу не признал.

— …а Пал Палыч-то наш, — говорит Зинаида, — золотые руки. Ей-богу, золотые. И полку соберет, и карниз повесит, и домофонную трубку оживит. И — заметь — ни копейки.

В груди у меня что-то тепленькое так и поехало. Вниз, к самому поясу.

— Побольше бы таких мужчин, — вздыхает полная. — Нынче ведь как? Сборщик с маркетплейса — восемьсот рублей за одну табуретку. А он придет, все сделает, еще и спасибо скажет, что позвали.

Братцы мои. Стою я у ящиков, а сам будто на десять сантиметров над плиткой приподнялся. Золотые руки. Не абы какие — золотые. И это, заметьте, не в лицо, не для приличия. А за глаза, от чистого, значит, сердца.

Домой я в тот день вплыл, как линкор в гавань.

И началась у меня, доложу вам, неделя. Золотая.

В среду я бабе Клаве из девятой умную колонку настроил — она у нее третий месяц молчала, потому что старуха ее выключателем гасила, как лампочку. В четверг собрал шкаф Пелагее с шестого — там винтов было, как звезд на небе, я до полуночи корячился, палец шуруповертом ободрал, но собрал. В пятницу — карниз у Зинаиды, той самой. Повесил ровнее, чем по уровню. Она мне чаю налила, печенье выставила — овсяное, магазинное, рубль штука, — а я сижу и таю. Потому как знаю про себя главное. Знаю свою истинную цену.

И денег, само собой, ни с кого не взял. Что вы. Мастер, который берет деньги, — это ремесленник. А я — золотые руки. Разница, братцы, огромная. Ремесленнику платят, а золотым рукам — поклоняются.

За неделю я извел: две пачки саморезов, метр кабеля, ролик двухстороннего скотча и триста рублей на новое сверло. Своих кровных. Но я не считал. Гордость, она бухгалтерии не терпит.

А в понедельник я опять пошел к ящикам. Не за письмами. За добавкой. Есть, братцы, такая слабость: раз услыхал про себя сладкое — так и тянет ухо к тому же месту. Как кота к валерьянке.

Стою. Проверяю несуществующую корреспонденцию. И сверху — опять голоса. Зинаида и с ней новенькая, что въехала в семнадцатую, я ей вещи еще на прошлой неделе с курьером таскал. Задаром, разумеется.

— …а если полку собрать, — спрашивает новенькая, — тут мастера дорого берут?

— Да зачем вам мастер! — смеется Зинаида. — У нас свой есть. Пал Палыч со второго. Золотые руки.

Я уж и уши развесил. Сейчас, думаю, второй заход. Догрузят.

— А сколько он берет?

— Да в том и штука, что нисколько! — И Зинаида, слышу, голос понизила, по-свойски, будто секрет передают. — Вы, главное, при нем разок скажите «золотые руки». Он с этого слова как маленький делается. Полдня провозится, палец разобьет, свое сверло принесет — и еще в дверях спасибо скажет, что доверили. Дешевле сборщика в восемь раз. А сборщик — восемьсот. Считайте сами.

Тишина.

Стою я, братцы мои, у ящиков и держусь за них, как за поручень в трамвае на повороте. Держусь и считаю. Восемьсот рублей — это сборщик. А я, выходит, иду по прейскуранту в два слова. «Золотые руки». Скажи — и получи мастера с собственным сверлом.

Вот она где, моя истинная цена. За глаза мне ее и назначили. По чистой совести. Ровнехонько — бесплатно.

Я, конечно, домой ушел гордый. Гордость — она у меня несгораемая, ее никаким прейскурантом не проймешь. Только с той поры, как позовут собрать полку, я первым делом спрашиваю:

— А сборщика-то с маркетплейса не пробовали?

И смотрю, что ответят.

Потому, братцы мои, что дешевле меня во всем подъезде разве что лифт. Да и тот, дармоед, нет-нет да и сломается. А я — нет. Я безотказный. За два ласковых слова да со своим сверлом в придачу.