71 год спустя: почему «Волшебная гора» Томаса Манна описывает нас лучше вечерних новостей

Ровно 71 год назад, 12 августа 1955-го, в цюрихской клинике остановилось сердце человека, которого лично Адольф Гитлер называл врагом рейха номер один. Не за листовки. Не за призывы к оружию. За романы. Просто за то, что писал слишком точно.

Тишина.

Вот что удивительно: Томас Манн не швырялся лозунгами. Он тридцать лет описывал скучающих бюргеров, больных туберкулёзом аристократов и одного стареющего эстета, пялящегося на подростка на пляже — и этого хватило, чтобы стать личным раздражителем для целого режима. В 1936 году нацисты официально лишили его немецкого гражданства. Манн на это философски заметил: где я — там и Германия. Каково, а? Не самая скромная фраза для писателя в изгнании без паспорта. Но, честно говоря, он оказался прав.

Начнём с «Будденброков» — книги, за которую в 1929-м дали Нобелевку, хотя формально премию присудили за один-единственный роман, что для Нобелевского комитета вообще редкость. Манну было двадцать пять, когда он это написал. Двадцать пять! История медленного, поколенческого разложения богатой купеческой семьи — от денег к искусству, от искусства к болезни, от болезни к смерти — читается сегодня как учебник по деградации любой успешной династии. Хоть Ротшильды, хоть какой-нибудь стартап-единорог, три раунда инвестиции спустя превратившийся в труху. Формула та же: первое поколение зарабатывает, второе — тратит с достоинством, третье — рефлексирует и загибается от нервов. Манн вычислил этот механизм ещё до того, как социологи придумали для него термин.

Потом была «Смерть в Венеции» — 1912 год, совсем короткая вещь, страниц на семьдесят, но именно она сделала Манна неудобным навсегда. Стареющий писатель Ашенбах приезжает в Венецию отдохнуть и там, среди распада города — холера, вонь дезинфекции, гниющие каналы — влюбляется в польского мальчика-подростка. Ничего не происходит физически. Абсолютно ничего. Но Манн настолько беспощадно вскрывает механизм одержимости красоты — как она превращается в манию, как достоинство рассыпается перед лицом желания, — что читателю становится физически неуютно. Висконти в 1971-м снял по книге фильм с музыкой Малера, и с тех пор образ умирающего от холеры и любви старика на пляже стал одной из самых цитируемых метафор западного искусства. А ведь Манн, кажется, писал и о себе. Тщательно скрываемое, задавленное годами брака и шести детей влечение прорывалось у него именно в текстах — единственном месте, где он позволял себе быть честным.

А вот «Волшебная гора» (1924) — это вообще отдельный разговор. Санаторий в Давосе, где богатые европейцы лечат туберкулёз и попутно ведут бесконечные споры о судьбах цивилизации, пока где-то там, внизу, назревает Первая мировая. Семьсот с лишним страниц, где, по сути, ничего не происходит — просто время течёт как-то не так, растягивается, теряет форму. И знаете что? Прочитайте это сейчас, после ковидных локдаунов, после месяцев в четырёх стенах с новостной лентой вместо реальности, — и вам станет не по себе от узнавания. Манн словно заранее написал инструкцию: вот что происходит с человеком, изолированным от нормальной жизни. Время растягивается. Мелкие идеологические стычки кажутся судьбоносными. Реальность где-то там, за окном, а ты — здесь, в своём информационном санатории, споришь с соседом по палате о судьбах мира.

Жутковатая деталь: старший сын Манна, Клаус, тоже писатель, ушёл из жизни в 1949-м — Томас на похороны не поехал, сославшись на нездоровье. Семейная драма Маннов вообще могла бы стать отдельным романом почище «Будденброков»: шестеро детей, минимум трое — с серьёзными психологическими травмами, брат Генрих — тоже писатель и вечный идеологический оппонент. Не самая уютная картина для человека, чьи книги учат школьников по всему миру как образец гуманизма.

И вот тут вопрос на миллион: а был ли сам Манн гуманистом? Долгое время — нет, не был. В Первую мировую он публично поддерживал немецкий милитаризм, спорил с братом-пацифистом Генрихом, писал реакционные эссе про превосходство немецкой культуры над западной цивилизацией. Только к тридцатым, увидев нацизм вблизи, он резко развернулся на сто восемьдесят градусов и стал одним из самых убеждённых антифашистов среди немецких интеллектуалов. То есть перед нами не пророк, родившийся с готовыми правильными взглядами, а человек, который ошибался, наблюдал последствия и — что редкость — умел признавать ошибку. Согласитесь, сегодня такой траектории позавидовал бы не один публичный интеллектуал.

Почему это всё ещё важно спустя семьдесят один год? Да потому что механизмы, которые Манн разбирал по косточкам — распад элит изнутри, одержимость красоты на грани саморазрушения, замкнутые информационные пузыри, где спор важнее реальности, — никуда не делись. Просто санаторий переехал в смартфон, а Ашенбах теперь листает ленту вместо того, чтобы смотреть на море.

Манн не оставил универсального рецепта против всего этого. Он просто показал диагноз с точностью хирурга и ушёл, забрав с собой Нобелевку и звание личного врага фюрера. Не так уж плохо для бюргерского сынка из Любека, правда?