Абонемент, или Как я за неделю целый год здоровья нагонял

Абонемент я купил в январе. Второго числа — аккурат когда все еще ноет после праздника и кажется, будто с понедельника начнется новая, чистая жизнь.

Годовой. Безлимит. Двадцать одна тысяча девятьсот.

Продавщица Виолетта — молоденькая, в лосинах, с улыбкой на весь ресепшн — сказала мне так: «Вы сделали вклад в себя». И я поверил. Я, Петр Афанасьевич, человек в общем-то трезвый, шестой десяток разменял, — а вот поди ж ты, стоял и таял, как сахар в чае. Вклад в себя. Красиво же.

Сходил я туда два раза. В январе. Потом жизнь пошла своим чередом — работа, дача, зять с ремонтом, — и абонемент этот лег у меня в памяти, как банка варенья на антресолях. Есть она где-то. И ладно.

А двадцать второго декабря приходит эсэмэс: «Уважаемый клиент! Срок действия вашей карты истекает 31 декабря».

Я сел.

Двадцать одна тысяча. Два раза. Это, стало быть, по десять тысяч девятьсот пятьдесят рублей за посещение. За одно! Я такими деньгами в жизни своей не швырялся. Я на рынке за пучок укропа торгуюсь, как за родину. А тут — швырнул. Незаметно. Сам себе, можно сказать, карман вывернул да еще и спасибо сказал.

Нет, думаю. Не выйдет.

И решил я так: неделя осталась — вот я за эту неделю все и отхожу. Весь год. Отобью до копейки.

Пришел. Виолетты нет — вместо нее парень, Эдик. Стриженый, руки как батоны, футболка в облипку. Посмотрел на меня, на живот мой, на кроссовки за пятьсот рублей с рынка — и говорит вежливо, но с этакой жалостью:

— Начинать будем плавно. Организм надо любить.

— Плавно? — говорю. — Эдик, милый, у меня семь дней. Мне не любить, мне наверстывать.

И пошел я наверстывать.

Первый день — беговая дорожка. Топаю, потею, а сам в уме считаю: вот, минус тысяча из долга. Эдик подходит, показывает на экранчик:

— Пульс сто семьдесят. Вам бы отдохнуть.

— Мне отдыхать после Нового года, — отвечаю. — А сейчас я работаю.

Он головой качает. Молодой еще. Не понимает человек, что такое — уплочено.

Третий день — я уже железки эти таскаю. Гантели. Штангу. Все подряд, что не прибито. Спину тянет, в плечах будто черти на гармошке играют, а я иду от снаряда к снаряду, как хозяин по своему добру. Мое же. Оплаченное. Каждый блин чугунный — мой.

Молодежь вокруг ходит красивая, в наушниках, себя в зеркале любит. А я между ними — краснющий, мокрый, в майке с надписью «Совхоз „Заветы“» — как трактор на выставке спорткаров.

— Петр Афанасьич, — говорит Эдик на пятый день, уже почти по-родственному, — ну зачем вы так себя мучаете? Здоровье же — оно чтоб для радости.

И вот тут, братцы, меня и прорвало.

— А ты, — говорю, — считать умеешь? Я за год двадцать одну тысячу отдал. Я эти деньги горбом заработал, копейка к копейке. И что же — им теперь в трубу вылететь? Тридцать первого декабря сгинуть, будто и не было? Да я лучше тут лягу и помру на этой твоей дорожке, но чтоб деньги — отработанные!

Эдик помолчал. Потом сел рядом на скамью, вытер полотенцем шею. И говорит тихо, задумчиво так:

— Странный вы народ. За здоровьем не ходите. За деньгами ходите. А это, между прочим, две разные двери.

И ушел. А я сидел и думал: может, и правда две. Может, я и впрямь не тело свое сюда таскаю, а квитанцию. Совесть свою бухгалтерскую выгуливаю.

Но додумать не успел — потому что тридцать первого пришло второе эсэмэс.

Я уж и не хотел читать. Устал. Все тело гудело, как трансформаторная будка. Отбил, думаю, слава богу, шесть дней подряд, теперь совесть чиста.

Открываю.

«Спасибо, что вы с нами! Автопродление подключено. С вашей карты списано 23 900 рублей. До встречи в новом году!»

Двадцать три девятьсот. Подорожало.

Сижу я, братцы, на кухне, весь в пластырях, руки не поднимаются, и держу телефон этими самыми руками, которые уже неделю чугун таскали. И понимаю: у меня опять целый год. Целый, безлимитный, оплаченный год здоровья.

Который я, как честный человек, снова вспомню двадцать второго декабря.