Абонентский ящик номер ноль

В Мироханове почта работает три дня в неделю, и все три дня в ней пахнет мокрым картоном. Это не метафора. Это крыша.

Нина Аркадьевна возила сумку на «Аисте» двадцать восемь лет. Велосипед был старше ее трудовой, скрипел на левой педали и не имел одного крыла, зато знал дорогу до Ошуркова сам. Пенсии по вторникам. Квитанции за свет. Газета «Вестник» — четыре экземпляра на всю деревню, из них два выписывала библиотека, которую закрыли, но газету все равно везли.

Жизнь ровная, как маршрутный лист.

В коридоре отделения, у самой батареи, стоял шкаф с абонентскими ячейками. Крашенный коричневым, с фанерными дверцами. Двадцать четыре штуки. И одна лишняя, слева внизу — без номера, с дыркой вместо замка. Ее называли нулевой. Ключа к ней не было с восемьдесят шестого года, и никто, включая начальницу Любу, не помнил, чей это ящик.

В четверг из нее зашуршало.

Нина сначала подумала — мышь. Потом — что мышь не шуршит бумагой так ровно, слоями, будто кто-то там перебирает пачку.

Она поддела дверцу отверткой.

Внутри лежали письма. Штук тридцать. Конверты старые, разные, некоторые с марками по четыре копейки, некоторые вообще самодельные, из тетрадных листов. И на всех — адрес.

«В Забыв».

Без индекса. Без района. Без области. Просто: кому — и в Забыв.

Нина Аркадьевна двадцать восемь лет носила чужие письма и ни одного не открыла. Это не гордость, это просто работа. Она и сейчас не открыла. Она их разложила по столу и стала смотреть на имена, потому что имена — это еще не тайна переписки, это адресат.

«Кузьмину Славику. В Забыв».

Славик Кузьмин.

Нина повторила про себя. Ничего. Пусто. Как будто читаешь фамилию из телефонной книги чужого города.

Но рука ее при этом сама, безо всякого участия головы, потянулась к маршрутному листу. Ошурково, дома с первого по двадцать второй. Кузьмина Оксана — дом четырнадцать.

Оксану она знала. Тридцать шесть лет, работает в Судиславле в аптеке, живет одна, забирает пенсию за мать.

Одна.

В пятницу Нина поехала в Ошурково не по расписанию.

Дом четырнадцать стоял, где стоял. Крыльцо, синие наличники, кот на перилах — рыжий, наглый, с обрубленным ухом. Все как всегда, кроме одного: на веревке между столбами висели детские вещи. Штаны на девять лет. Футболка с динозавром. Носки, штук пять пар.

Они висели, и никто их не снимал, судя по цвету, недели три.

— Оксан, — сказала Нина в открытую дверь. — А это чье у тебя сохнет?

Оксана посмотрела на веревку. Долго. Потом на Нину. И на ее лице проступило такое усталое, вежливое непонимание, от которого у Нины под ребрами стало холодно и как-то кисло.

— Да соседкино, наверно. Или мое старое. Теть Нин, вы за подписью?

В доме была вторая комната. В комнате стояли две кровати. Одна застелена, вторая — нет: одеяло откинуто, на подушке вмятина, на полу тапки, тридцать четвертый размер, носками врозь, как их снимают, когда торопятся.

Оксана прошла мимо этой комнаты, не повернув головы. Просто мимо. Как мимо стены.

Нина вернулась на почту и села.

Думала до темноты. Она была не мистик, не читала книжек про потустороннее, она вообще последние лет пять читала только «Вестник» и то по диагонали. Но она была почтальон, а у почтальона есть профессиональное знание, которое философам не снилось: человек существует ровно настолько, насколько на него оформлены документы.

Прописка. Извещение. Роспись в получении.

Письмо от Славика она вскрывать не стала. Она сделала другое.

Она взяла бланк извещения, форма двадцать два, и заполнила его печатными буквами, как учили в семьдесят девятом: «Кузьмину Вячеславу, 2016 г.р., адрес: Ошурково, 14. Поступила посылка. Получить лично или через законного представителя».

Потом собрала посылку.

В доме четырнадцать, в той самой комнате, под второй кроватью, лежал тряпичный заяц, стиранный до серости, с одним пришитым глазом. Нина взяла его — руки у нее дрожали, а стыдно ей не было ни секунды — завернула в бумагу, обвязала шпагатом, поставила штемпель.

В субботу она приехала снова.

— Оксан, распишись. Посылка.

— Мне?

— Не тебе. Сыну твоему. Ты за него распишешься, ты законный представитель.

Оксана взяла ручку. И остановилась.

Она стояла с шариковой ручкой над бланком, и ее лицо начало меняться — медленно, страшно, как меняется лед на реке в апреле: сначала ничего, потом трещина, потом все сразу.

— У меня... — сказала она.

— Распишись, — тихо сказала Нина. — Просто фамилию и число.

Оксана расписалась.

Потом уронила ручку, потом уронила себя — на пол, на колени, и завыла так, что рыжий кот слетел с перил и ушел под сарай, и не выходил до вечера.

Славик Кузьмин, девять лет, обнаружился на второй кровати, спящий, теплый, со следом от подушки на щеке. Он не помнил, что его не было. Никто не помнил. Только Нина.

Плату с нее взяли в понедельник.

В нулевом ящике лежала квитанция — обычная, с прочерками, — где в графе «обратный адрес отправителя» ее собственным почерком было выведено: «Мирохановское п/о, Н. А. Севрюкова». Она сама это написала, когда оформляла извещение. По привычке. Обратный адрес всегда ее.

В среду продавщица в сельмаге назвала ее «почтальонка» — и это ладно, ее так полдеревни зовет. В четверг племянница позвонила из Костромы, спросила: «А это кто?» — и Нина минуты полторы объясняла, что тетя, мамина сестра, помнишь, у меня ты в третьем классе все лето жила.

Племянница потом вспомнила. Но полторы минуты — были.

В пятницу Нина попыталась вспомнить девичью фамилию своей матери.

Не смогла.

Сидела, стучала карандашом по столу, перебирала все костромские фамилии подряд, и было ощущение, будто щупаешь языком место, где вчера был зуб.

Она не заплакала. Она открыла нулевой ящик и достала следующее письмо.

Потому что там их еще двадцать девять, и все они кому-то адресованы, и кто-то на этих адресах живет в домах, которых нет в маршрутном листе.

А сверху пачки лежал новый конверт. Свежий, белый, еще пахнущий клеем.

«Мирохановское п/о, Севрюковой Нине Аркадьевне. В Забыв».

Штемпель на нем стоял завтрашним числом.

Нина Аркадьевна повертела его в руках, положила во внутренний карман плаща — чужие письма не читают, а свое можно и потом, — застегнула сумку, вывела «Аиста» на крыльцо и поехала в Ошурково.

Вторник же. Пенсии.