Барометр, или Как я себя главным по погоде объявил

Есть люди, которые вешают барометр, чтоб знать погоду. А я, братцы мои, по гордыне своей повесил его, чтоб погоду знать раньше самой погоды. Чтоб она у меня, можно сказать, по расписанию ходила — как трамвай. Разница вроде пустячная. А через нее я целое лето за пророка сходил, полтоварищества себе в свидетели записал — а под конец сам, при всем честном народе, под одним стеклышком всю свою науку и растерял.

Барометр достался мне через комиссионный, что на углу. Круглый, в дубовом ободке, стрелка золоченая, и по кругу культурными словами понаписано: «Сухо», «Ясно», «Переменно», «Дождь», «Буря». Красота.

Отдал я за него четыре рубля с полтиной. Деньги, прямо скажу, не пустяк — на них полмесяца можно щами питаться. Но тут, братцы, не в щах дело. Тут дело в положении.

Повесил я его в коридоре. Не у себя в комнате — там его кто увидит? — а именно в коридоре, промежду примусов, на самом, можно сказать, проходном месте. Чтоб всякий сосед, идучи по нужде или по воду, глядел и уважал.

И начал я по нему стучать.

Это, надо вам сказать, целая наука. Пальцем по стеклышку — тук-тук. Стрелка дрогнет и куда-нибудь да поедет. Влево поехала — ага, к дождю клонит. Вправо — ну, значит, ведро будет. Я этому в две недели обучился в совершенстве и стал по коридору ходить с таким лицом, будто мне сама природа депеши шлет. Лично. На дом.

Первым клюнул сосед Пал Палыч. Человек он бухгалтерский, сухой, а тут выходит с бельевой корзиной и мнется. «Семен Игнатьич, — говорит, — как оно, по прибору? Вывешивать простыни-то?» Я подошел. Постучал. Значительно так, с прищуром, будто доктор больного слушаю.

«Вывешивайте, — говорю. — До четырех часов сухо. А после — не ручаюсь».

И что вы думаете? В четыре как хлынуло. Пал Палыч свои простыни в охапку — и бегом. Мокрый, а счастливый: угадал ведь прибор-то! С той минуты я и пошел в гору.

Пошла ко мне очередь. Тамара с третьего этажа — насчет прогулки с дитем. Слесарь Гущин — насчет рыбалки. Даже управдом, гордый человек, и тот однажды меня в коридоре за рукав придержал: «Слышь, синоптик, в воскресенье как?» Синоптик! Слыхали? Я аж вырос на вершок.

И, скажу вам честно, попадал я через раз. А то и чаще. То ли прибор такой умный достался, то ли погода в то лето сама по себе покладистая была — не знаю. Только слава моя росла, как тесто на дрожжах, и я уже сам в нее уверовал. Стал говорить не «прибор показывает», а «я полагаю». Чуете разницу? Прибор — он что, железка. А полагаю — уже я.

Тут и подошло то воскресенье.

Жилтоварищество наше надумало выезд. На природу, за реку, всем скопом — с самоварами, с гармонью, с детишками. Маевка, одним словом, хоть и не май. И вот вечером в субботу собрался народ у моего барометра, как у оракула, и управдом торжественно вопрошает:

«Ну, Семен Игнатьич? Ехать?»

А я, братцы, в тот вечер был в особом ударе. Постучал я по стеклу — раз, другой. Стрелка на «Ясно» стоит как влитая. Твердо стоит, будто гвоздем прибита.

«Езжайте, — говорю, — с полным спокойствием. Небо будет чистое, как совесть непьющего человека. За барометр ручаюсь головой».

Головой, товарищи. Своей собственной.

Наутро выехали. Бабы в крепдешине, мужики в белых парусиновых, зонтов ни одного — я ж сказал, ясно. Расселись на бережку. Самовар раздули.

И тут небо возьми да и почернеть.

Не постепенно, как у людей. А сразу — будто кто наверху керосину в лампе прикрутил. И как дало! Стеной. Крепдешин полинял, парусина обвисла, самовар зашипел и потух, гармонь захлебнулась на середине «Кирпичиков». Народ — под единственный куст, все двести душ, друг на дружке, как сельди в бочке. И все на меня, на меня глядят. Мокрые глаза, а в каждом — вопрос.

Приехали домой — не люди, а половые тряпки. И пошли всем скопом к барометру. Требовать, значит, объяснения от науки.

Управдом подходит первый. И — то ли со зла, то ли от сырости в пальцах — стукнул он по стеклу не как я, деликатно, а от всей души. Кулаком.

И стрелка — брязь! — отвалилась. Легла на дно стекла и лежит. А под ней, братцы мои, махонький винтик, и на винтик тот еще с комиссионного намотана ниточка. Присохла намертво. Оттого стрелка все лето на «Ясно» и стояла — не потому, что ясно, а потому, что заклинило ее так еще при царе Горохе.

Постоял народ. Помолчал. А Пал Палыч, сухой человек, и говорит негромко, в самую, можно сказать, точку:

«Это что ж выходит, Семен Игнатьич. Ты, стало быть, все лето не по прибору нам врал. А по вдохновению».

И разошлись.

Барометр я снял. Висит теперь у меня в комнате, стрелкой книзу, и погоду больше не предсказывает. А я, когда меня во дворе спрашивают, как оно завтра будет, отвечаю коротко и по-честному:

«А кто ж его знает. Я, граждане, человек, а не природа».

И, доложу вам, с этого ответа меня зауважали куда крепче прежнего. Вот и пойми ты человека.