Четверг, или Как я себе приемный день завела

Есть дамы, которые заводят приемный день, чтобы принимать гостей. А я, милые мои, по слабости душевной завела его, чтобы обо мне говорили: «у нее свой день». Разница как будто пустячная. А через нее я целую зиму просидела в креслах при накрытом столе, извела три фунта миндального печенья и одну живую душу — свою собственную. Впрочем, по порядку.

Виновата Лиза Караулова.

Сидим мы у нее, пьем чай, и вдруг горничная докладывает: барыня, к вам. И входят. Одни. Другие. Третьи. И все — к Лизе, все — на ее четверг, будто на именины к архиерею. А Лиза сидит в кресле, чуть прищурясь, и роняет слова, как роняют мелочь нищему — небрежно, но чтоб все видели.

И тут во мне что-то дернулось. Не зависть, нет; я женщина не завистливая. Просто — обидно стало. Отчего у Лизы есть день, а у меня, Ольги Петровны, дня нету? Чем я, спрашивается, хуже? Нос у меня не короче, чай не жиже, а дня — нет.

Вот с этого носа все и пошло.

Первым делом надо было выбрать день. Дело, доложу вам, не простое. Понедельник — тяжелый, кто ж принимает в понедельник. Пятница — постная, не до гостей. Суббота у всех занята, воскресенье — у Бога. Оставался четверг. Четверг мне сразу понравился: в нем есть что-то основательное, солидное — как в человеке, который не спешит. «У Ольги Петровны — четверги». Я это вслух проговорила и сама себе понравилась.

Печенье я взяла у Филиппова. Миндального — на рубль двадцать, да пастилы на восемьдесят, да конфет от Жоржа в бумажках с золотом. Извозчику отдала пятиалтынный, хоть тут и три шага. Ну да что уж — день так день.

И вот — четверг. Первый. Я с утра в лучшем платье, сережки бабкины, волосы башней. Стол накрыт, самовар дышит, печенье лежит горкой, как на выставке. Сижу. Прищурилась, как Лиза. Роняю про себя слова — репетирую небрежность.

Жду.

Часы бьют три. Печенье лежит. Бьют четыре. Печенье все лежит, только уже как-то укоризненно. В пять пришла Манечка Зайцева — единственная живая душа. Пришла, села, съела шесть штук миндального и сказала, что пастила у Филиппова нынче не та. И ушла.

Весь мой первый четверг.

Но я, милые мои, не из тех, кто отступает. На другой день у той же Лизы я обронила — небрежно, в самый чай: «Ах, у меня по четвергам такая толчея, голова кругом». И — верите ли — Лиза прищурилась на меня уважительно. С этой минуты я пропала.

Потому что теперь отступать было нельзя. Раз сказала «толчея» — изволь толпиться. И я стала сидеть. Каждый четверг. При печенье, при самоваре, при башне на голове.

А гости не шли.

То есть шла Манечка Зайцева — эта ходила исправно, как за жалованьем. Съедала свое, бранила пастилу и уходила. Раз забрел водопроводчик — но он не в счет, он к трубе. И еще дважды — тетушка Аполлинария Марковна, которая всегда приходит туда, где кормят, и всегда остается дольше, чем стол.

А главное — вот что главное. Пока я стерегла свои четверги, меня звали. И на каток, и в театр, и к Мещерским на пельмени. И на все, на все я отвечала одно: «Ах, милая, никак — четверг! У меня же день». И оставалась. При печенье. При Манечке.

Тут-то я и поняла страшное.

Я сижу дома, потому что у меня четверг. А ко мне не идут — потому что у них тоже дни. У Лизы четверг, у Мещерских четверг, у всех — четверги, и все, все до единой сидят по своим креслам, при своих самоварах, прищурясь в пустоту, и ждут гостей, которые в это самое время сидят у себя и ждут своих. Весь город расселся по домам и стережет приемные дни. А на улице — никого. Одни водопроводчики.

К весне я подвела счет. Двадцать два четверга. Три фунта миндального — по большей части Манечкой съеденного. Каток, театр, пельмени — все мимо. И одна строчка славы: «у Ольги Петровны — свой день».

Я сидела над этой строчкой, как над могилкой.

А в последний четверг пришла Манечка, съела свое, побранила пастилу и вдруг говорит: «Оленька, а брось ты эти четверги. Скука ведь. Ходила бы лучше в люди». И ушла. Довольная. Сытая.

И я, милые мои, поняла, что кормила ее три фунта миндального ровно за тем, чтобы она мне под конец же и посоветовала выкинуть то, ради чего я всю зиму просидела.

Стол я велела убрать. Печенье доела сама — назло. Сижу теперь по четвергам просто так, без башни. И, знаете, никто не приходит.

Но теперь — уже по-человечески.