Число на сером граните

Гравер читает камень, как другие читают лицо. И буквы читает. И даты — даты особенно.

Тариэл резал надгробия тридцать лет. Мастерская его стояла в Тбилиси, в Сололаки, в кривом дворе-колодце над самым кладбищем — так что из окна он видел кресты и кипарисы, а по утрам туман поднимался снизу вверх, от могил к городу, и оседал на его гранитных плитах капельками, будто камень потел.

Он любил говорить, что мертвые к нему приходят раньше живых.

По снимку, что приносили заказчики, он читал все. Свежее горе — фотографию суют мятую, из паспорта, руки трясутся, не до выбора. Горе давнее, выношенное — приносят портрет с толком, в рамочке, протертый. По датам читал жизнь: две цифры, а между ними — восемьдесят лет, значит, отжил свое, значит, слезы тихие. А если между цифрами двадцать — тут другой заказ, тут камень будут поливать долго.

В тот вечер туман встал особенно густой. Лампа под потолком желтела в нем, как луна в воде. Тариэл заканчивал плиту одному старому нотариусу и уже собирался запирать, когда во двор вошел человек.

Мужчина. Хорошо одетый, в пальто, с зонтом, хотя дождя не было — один туман. Лет за сорок. Гладкий, ухоженный, с той особой уверенностью, что дает достаток. Пахло от него дорогим табаком.

— Мне нужна плита, — сказал он по-русски, с легким акцентом. — Серый гранит. Портрет, имя, две даты. Все как положено. И побыстрее.

— Горе у вас, — сказал Тариэл. Не спросил — сказал, как принято. — Соболезную. Кого поминаете?

— Партнера. По делу. — Мужчина положил на верстак фотографию. — Вот он.

Тариэл взял снимок к лампе. И — по привычке — стал читать.

И прочел не то.

На фото смеялся мужчина. Молодой, лет тридцати пяти, за накрытым столом, с бокалом в поднятой руке — застолье, супра, вино, зелень на блюде, чье-то плечо в кадре. Живое лицо, веселое, раскрасневшееся. Снимок недавний — по одежде, по тому, как напечатан, глянцевый, домашний. Не портрет. Праздник.

Так не хоронят. Такую карточку не несут граверу. Ее выбирают, когда человек умер внезапно и другого снимка под рукой нет — но тогда лицо на карточке кричит о том, что беда стряслась только что, вчера, позавчера, и заказчик сам не в себе.

А этот — гладкий, спокойный, пахнет табаком, зонт держит ровно.

Тариэл перевел глаза на дату. Заказчик уже протягивал бумажку, где все было написано аккуратным почерком: имя, отчество, фамилия. Год рождения. И — день смерти.

День смерти стоял через шесть дней.

Тариэл держал бумажку и молчал. За окном сочился туман. Где-то внизу, на кладбище, каркнула ворона — раз, другой — и смолкла.

— Тут ошибка, — сказал он наконец, очень мягко. — Дата. Вы будущее число написали.

— Не ошибка, — сказал мужчина. И посмотрел на него.

Вот тут у Тариэла и потянуло холодком вдоль хребта — тем самым, необъяснимым, от которого шевелятся волоски на руках. Как будто в мастерскую с туманом просочилось что-то еще.

Но Тариэл был человек рассудочный. В привидения не верил — тридцать лет среди могил отучили. Верил в камень и в цифры. А цифры говорили одно: живого человека заказывают в гранит. За шесть дней до.

— Понимаете, — заговорил заказчик спокойно, разумно, — он тяжело болен. Врачи сказали — недели не протянет. А я уезжаю. По делам, надолго, за границу. Хочу успеть заказать, чтоб к возвращению все было готово, чтоб памятник стоял. Из уважения. Дату поставил… примерную. Врачи назвали срок.

Звучало гладко. Слишком гладко — как все у этого человека.

Тариэл кивнул. Взял заказ. Записал в тетрадь. Взял задаток — тот платил наличными, крупными, новыми. И проводил до калитки, кланяясь, как всегда кланялся заказчикам.

А потом сел у окна и до ночи глядел в туман.

Больной не смеется так на фото. Больного, которому недели не жить, не снимают с бокалом на супре — этот снимок сделан здоровым человеком, месяц-два назад. И «примерную дату» на гранит не режут: примерную стирать потом, переделывать плиту — гравер знает, никто так не делает, дату ставят по свидетельству, точную. А этот назвал точную. Ровное число. Будто по расписанию.

Будто он знал.

Тариэл всю жизнь думал, что мертвые приходят к нему раньше живых. А тут выходило иначе: к нему пришел живой, которого собирались сделать мертвым. И сам об этом не знал.

Был, конечно, и другой расклад — тот, что попроще, тот, за который цеплялась усталая голова. Эмигрант. Уезжает надолго, партнер и вправду плох, хочет по-человечески все устроить загодя, а дату взял с потолка, потому что дилетант, откуда ему знать наши порядки. Тариэл поворочал эту мысль так и эдак. Удобная мысль. Спать под нее легче.

Но снимок. Смеющийся, здоровый, месячной давности снимок не давал уснуть. И новые купюры. И ровное, круглое число смерти.

Нет. Больного так не заказывают. Так заказывают того, чью смерть уже назначили.

Наутро Тариэл не взялся за резец. Он взял фотографию, перевернул — и на обороте, мелко, карандашом, была надпись рукой самого веселого человека: «На память Гураму. Помни наши застолья». И имя, и телефон.

Значит, снимок этот веселый мужчина сам когда-то подарил заказчику. Заказчика, стало быть, зовут Гурам. А на плите — другое имя. Значит, в гранит идет тот, кто дарил, а заказывает тот, кому дарили.

Тариэл долго сидел. Потом надел пальто и пошел — не в полицию, куда бы его, старого гравера, слушать с такой сказкой. Он пошел по номеру на обороте. Нашел дом. Поднялся. И веселому мужчине с фотографии, живому, теплому, открывшему дверь, сказал прямо, без обиняков:

— Тебя заказали. В прямом и в моем ремесле. Человек по имени Гурам принес мне твой камень с датой смерти через пять дней. Живой камень, понимаешь? Ищи, кому ты должен, кому мешаешь, — и не жди, беги в милицию сегодня.

Мужчина побелел. Гурам был его компаньон. Была тяжба, были деньги, был договор, по которому в случае смерти одного доля целиком отходила другому. Мужчина все понял мгновенно — понял лучше Тариэла.

В милицию пошли вдвоем. Гурама взяли на третий день — с человеком, которому уже заплачено, и с ядом, который уже куплен. Заказ, как выяснилось, был двойной. И тот и другой торопились к одной дате.

Плита осталась у Тариэла в мастерской. Серый гранит, портрет смеющегося человека, имя, год рождения — и пустое, гладкое место там, где должна была стоять вторая цифра.

Тариэл ее так и не вырезал.

Он вообще потом эту плиту не тронул. Поставил в угол, лицом к стене. Не любил на нее смотреть. Единственный за тридцать лет камень, который он не докончил, — и единственный, которым гордился.

Ведь мертвые приходят к нему раньше живых. Но иногда, если успеть, — можно и не пустить.