Чужими руками

Тело можно было сдавать. Как квартиру — посуточно. Только наоборот: внаем шло не жилье, а ты сам. И не днем, а ночью.

Ставишь «Сменщик». Надеваешь на шею ободок — легкий, Лена каждый раз думала: как ошейник для кошки. Глотаешь таблетку из ихнего набора. Ложишься. Дальше ты спишь, глухо, без снов, а тело твое встает, одевается и идет работать. Не само. Им рулит оператор — сидит где-нибудь за тыщу верст, у себя, и твоими руками таскает, грузит, моет полы, кладет плитку. Там, где рук не хватает, а ему самому не доехать.

Утром открываешь глаза. Ноет поясница, под ногтями траур, в приложении капнули деньги. По блокам. Шесть часов — столько-то. Застраховано, за городскую черту тело не пустят, на ободке камера — пишет всю смену.

Только смотреть эту запись тебе нельзя.

Галовка при установке, мелким-мелким: «Обязуюсь не запрашивать запись сессии». Чужая смена — чужая жизнь, не лезь. Лена галочку поставила не глядя. А кто глядел-то.

Долги на ней висели Сережины. Уехал к другой — а кредит за машину, которую он же и забрал, остался прописан на Лене. Машина уехала, платеж приехал. В швейном цеху платили ровно столько, чтоб хватало на Вику: садик, ботинки, свет. На кредит не хватало ничем.

Вот и сдавалась. Три ночи в неделю.

Вика думала, мама просто рано ложится.

Первые месяцы — ничего. Просыпалась разбитая, будто вагоны катала, — да по сути и катала. Руки в цыпках, спина колом. Деньги капали, долг таял по чуть-чуть. Терпимо.

А потом пошли странности.

Как-то утром щеки болели. Не спина — щеки, скулы, будто она улыбалась всю ночь напролет. Грузчик так не улыбается.

В другой раз в кармане куртки — той, в которой тело уходило на смену, — нашелся леденец. Петушок на палочке, липкий, в кармане же и раскисший. Откуда на складе петушки.

Третий звоночек Лена уже не смогла замолчать. Она стирала и вытряхнула из того же кармана листок. Сложенный вчетверо, мятый. Развернула — детский рисунок. Солнце с ресницами, кривой дом, и человечек с огромными руками-граблями. Под человечком печатными, с зеркальной «R»: «тетя лена спасибо».

Тетя Лена.

Она села на пол в ванной, прямо на кафель, с этим мокрым рисунком в руках.

Кто. Ходит. По ночам. В ее теле. И зовется ее именем. Среди детей.

Голова сразу полезла в самое мерзкое. В новостях же было — то органы, то вербуют на такое, о чем вслух не… В груди заколотилось, часто и мелко, будто внутри завели будильник и забыли выключить.

Ночью она не легла. Сидела над телефоном, тыкала в «Сменщик».

Правила — кремень. Запись не выдаем. Но был раздел «спор по смене» — если подозреваешь, что с телом делали запрещенное. Лена написала. Руки тряслись, опечаталась два раза, стерла сама себя, написала снова: подозреваю противоправное, требую проверки, несовершеннолетние, рисунок, объясните.

Ответили утром. Живой человек, не бот, — усталая такая Марина из поддержки.

— Ничего противоправного по вашим сменам нет. Клянусь, все чисто. Но я вас понимаю, у вас ребенок. Я покажу тридцать секунд. Под мою ответственность. Только никому.

Прислала отрезок.

Лена смотрела на свой телефон и не узнавала — нет, узнавала, в том и жуть, — себя.

Палата. Белые стены, на окне гирлянда из бумаги. Кровать, в кровати мальчишка, лысенький, тоненький, с трубочкой в носу. И ее, Ленины, руки — ее же, с цеховой мозолью у большого пальца — складывают из листка журавлика. Медленно, аккуратно, как она умеет, потому что двадцать лет над строчкой. Мальчишка смеется. Ее рот на видео говорит, голосом чужим и мягким: «а теперь крыло, видишь, крыло само». Мальчишка тянет руки-лапки — и обнимает ее тело за шею.

Тридцать секунд. Конец.

Лена ревела в голос, одна на кухне, и сама не понимала с чего.

Вечером пришло сообщение. Не от поддержки — от оператора. Напрямую, такое, оказывается, тоже можно, если обе стороны согласны.

«Здравствуйте. Это я беру ваши ночи. Меня Даша зовут. Простите, что без спроса — я думала, так честнее, деньгами, чем в лицо просить. Мне двадцать четыре. Я четыре года не двигаюсь ниже шеи, авария. Лежу в центре под Самарой. Волонтером в больницу меня, такую, не пускают — а мне очень надо. Детям там. Я арендую руки. Ваши выбрала, потому что вы швея — пальцы тихие, точные, журавли выходят как настоящие. И лицо у вас доброе, ребята сразу идут. Я не делаю ничего плохого вашим телом, честно-пречестно. Только сижу, читаю, складываю. Если вам противно — я уйду, найду другие руки. Только не думайте про меня гадкого, пожалуйста».

Лена перечитала четыре раза.

Петушок. Щеки, что болели от улыбки. «Тетя лена спасибо» с зеркальной буквой.

Она-то неделю носила под ребрами холодную дрянь, готовилась к ужасу — а ужас обернулся девочкой, которая не может почесать себе нос и раз в три ночи берет взаймы чужие ноги, чтобы дойти до детской палаты.

Чужими руками. Вот уж правда — чужими руками.

Лена не стала закрывать спор. Она его отозвала. А оператору написала — долго набирала, стирала, боялась показаться дурой:

«Даша. Бери сколько надо. Хоть все ночи. Я тут подумала…»

Она не дописала сразу. Встала, достала из рабочей коробки нитки — мулине, разноцветное, остатки. И до утра, вместо сна, вязала фенечки. Маленькие, детские, узелок к узелку. Штук десять. Сложила в тот самый карман.

И дописала:

«…в кармане лежат браслетики. Это чтоб ты раздала ребятам. От нас с тобой. Я их руками, ты — своей добротой. Пополам, значит. Договорились?»

Таблетку в ту ночь она глотала уже без страха. Легла, ободок на шею — как кошке, усмехнулась; Марсик как раз запрыгнул в ноги, свернулся теплым бубликом.

— Сегодня аккуратнее, Даш, — сказала Лена в темноту, хоть та и не слышала. — Спина у меня. Не гони.

И уснула. А тело встало, оделось и пошло, и чьи-то — ее, Дашины, общие — руки до утра складывали бумажных птиц в палате номер четыре.