Довлатова травили 12 лет — теперь он популярнее классиков со школьной программы

Довлатов умер в чужом городе, не дождавшись собственной славы.

Тридцать шесть лет назад, 24 августа 1990-го, в Нью-Йорке остановилось сердце человека, которого при жизни в СССР печатали ровно один раз — не считая заметок в многотиражках, где он вкалывал журналистом за копейки. Один рассказ. За сорок восемь лет. Обидно? Ещё как. Но самое смешное — точнее, самое горькое, но с Довлатовым эти два слова почти синонимы — случилось буквально за пару недель до смерти: журнал «Звезда» наконец-то напечатал его на родине. Он узнал об этом. Успел порадоваться. И умер.

Вот такая ирония, будто он сам её и придумал.

Начнём сначала. Ленинград, потом — прозаичнейшая работа надзирателем в лагере под Ухтой, потому что от армии не откосил, а после армии деваться было особо некуда. Из этого опыта родилась «Зона» — книга, где вертухаи и зэки говорят одним языком, думают одинаково пошлыми мыслями, и вообще граница между тюрьмой и волей у Довлатова стирается до полного неразличения. Кто здесь на самом деле сидит — вопрос открытый.

Потом — Таллин, журналистика, «Компромисс». Двенадцать историй о том, как советская газетная заметка соотносится с реальностью примерно никак. Довлатов сам писал эти заметки, сам знал, из какого сора; и вот он выкладывает рядом официальную версию и то, что творилось на самом деле. Получается не разоблачение даже — получается фарс. Причём фарс, в котором участвует он сам, без всякого героического алиби.

«Заповедник» — отдельная история. Пушкинские Горы, музей, экскурсоводы, которые сочиняют байки про поэта на ходу, потому что документальных фактов на всех не хватает. Довлатов работал там экскурсоводом — не выдумал, реально работал — и получившийся текст читается как издевательство над самим институтом культа классика. Хотя, если вдуматься, книга о том, как трудно быть живым человеком рядом с мёртвым мифом. Пушкин тут вообще ни при чём, если честно.

Стоп. Надо сказать про стиль, а то получится обзор сюжетов, а не разговор про писателя.

Довлатов ставил себе идиотское на первый взгляд ограничение: ни одно слово в предложении не должно начинаться с той же буквы, что соседнее. Проверял по буквам, вычёркивал, переписывал заново. Звучит как каприз графомана. На деле — это и дало ту самую звенящую, будто отшлифованную морской галькой прозу, где ни одного лишнего слова, ни одной пухлой метафоры. Сравните с любым современным автором, который громоздит прилагательные, как будто ему платят построчно. Довлатов платил себе сам — временем, нервами, переписыванием.

В 1978-м его фактически выдавили из страны. Тунеядец, антисоветчик, состоял не в тех компаниях — с Бродским, например, дружил, а этого органам хватало с лихвой. Уехал в Вену, потом Нью-Йорк, Форест-Хиллз, эмигрантская газета «Новый американец», которую он же и редактировал, разгонял, снова собирал. Двенадцать лет жизни на две страны, ни в одной из которых, по сути, не был своим до конца.

А теперь — к делу, ради которого всё это написано. Почему сегодня, спустя тридцать шесть лет, его цитируют охотнее, чем Чехова со школьной программы?

Потому что он не поучает. Ни разу, ни в одной книге. Юмор у него растёт не из шутки как таковой, а из зазора между тем, что человек говорит, и тем, что он на самом деле имеет в виду — а это и есть главный механизм современного мема, если приглядеться. «Довлатовские цитаты» разлетаются по соцсетям пачками, часто вообще без указания автора, будто это народная мудрость. В каком-то смысле так оно и есть: он умел формулировать то, что все чувствуют, но никто толком не может сказать.

В Квинсе есть табличка «Sergei Dovlatov Way» — добивались её установки чуть ли не десять лет, местные чиновники сперва вообще не понимали, зачем улице русского эмигранта нужно чужое имя. В Петербурге стоит памятник на Рубинштейна, где он когда-то жил в коммуналке, и туда до сих пор кладут цветы. Не государство поставило — фанаты скинулись. Разница принципиальная.

Вот что удивительно: человека, которого советская власть считала недостойным печати, теперь экранизируют, изучают, цитируют на свадьбах и в некрологах. Причём чаще всего невпопад, что бы он сам, наверное, оценил с усмешкой — он вообще не любил пафоса, ни в каком виде.

Так что если тридцать шесть лет назад система решила, что Довлатов ей не нужен — система, как выяснилось, ошиблась. Дважды. Один раз — когда его выгоняла. Второй — когда через двенадцать лет после смерти сделала классиком, даже не спросив, согласен ли он на такую посмертную должность.

Он бы, наверное, отказался. Но его не спросили.