Дукс, или Как я через один велосипед сам себе дорогу заступил

Стоял у нас в коридоре велосипед.

Чей — неизвестно. Может, съехавшего жильца Гвоздева, что перебрался в Лигово еще об позапрошлую Пасху. А может, и того, кто до Гвоздева тут обретался. Темное дело.

Одно скажу, братцы мои: об эту машину спотыкалась вся наша квартира. Все восемь комнат. Коридор у нас длинный, темный, лампочку жиличка Собакина выкручивает на ночь в свою комнату — из принципа, потому что за электричество платим поровну, а жжет, говорит, больше всех именно она. Логика, конечно, кривая, как та кочерга. Но лампочки нет. И вот идешь в потемках, ведешь рукой по стенке, шепчешь себе: тут комод, тут сундук Пафнутьевны, тут поворот — и на тебе. Педалью по кости.

Больно.

Я, надо сказать, человек терпеливый. До известного предела. А предел мой наступил в аккурат во вторник, когда я, идучи в кухню с чайником, зацепился штаниной за это самое колесо, качнулся, и весь кипяток, можно сказать, принял на грудь. Хорошо, полчайника уже выпил. А то бы разговор был другой и с другими лицами.

И вот тут во мне взыграло.

Ежели я в собственном коридоре об бесхозное железо голени обиваю, а прочие жильцы это терпят, как овцы, — то это уже не велосипед, а, я извиняюсь, вызов всему нашему общежитию. И кто-то должен этот вызов принять. Огляделся я — а больше некому. Значит, мне.

Начал я с науки. Обошел комнаты, спросил вежливо: чья, дескать, техника? Никто не сознается. Пафнутьевна крестится. Инженер Столбунец говорит: «Меня, гражданин, увольте, я на трамвае езжу». Собакина и вовсе дверь захлопнула, будто я не про велосипед, а про недоимку пришел. Ничей, стало быть. Круглый сирота о двух колесах.

Тогда я перешел к обороне общественных интересов.

Повесил я на кухне бумагу. Так, мол, и так: доколе. Предлагаю посторонний предмет из мест общего пользования удалить в двухдневный срок, а иначе буду ставить вопрос ребром на общем собрании жильцов. Подпись. Число. И, для солидности, приписал: «Копия — управдому».

Шуму было!

Столбунец сказал, что я склочник и что от таких, как я, вся коммунальная нервность. Пафнутьевна сказала, что велосипед стоит десять лет и никого не трогал, а трогают его как раз те, кто ходит не глядя. Это в мой, значит, огород. Собакина ничего не сказала, но лампочку в ту ночь выкрутила с особым чувством.

А я стоял на своем. Потому как принцип.

Собрание назначили на четверг. Явились все восемь комнат плюс управдом товарищ Кочерыжкин, мужчина усталый и ко всему на свете безразличный. Я держал речь. Про травматизм. Про то, что нынче культурный человек имеет право дойти до кухни, не рискуя, можно сказать, здоровьем. Про то, что бесхозная вещь есть непорядок и, не исключено, укрывательство.

Говорил хорошо. Даже Столбунец под конец кивал.

Постановили: предмет, как не имеющий хозяина и создающий угрозу, вынести во двор и сдать куда следует. А поскольку инициатива исходила от меня, то мне же, как лицу принципиальному, и поручили исполнение. Единогласно. Я, дурак, еще и обрадовался. Честь, думаю.

Взял я велосипед под уздцы и повел во двор.

А во дворе, братцы, светло. Не то что в нашей пещере. И вот при дневном-то свете я на эту машину впервые и поглядел. Не как на врага — а так, по-хозяйски. И обомлел.

Да это ж «Дукс»!

Рама целая. Спицы никелированные, только пылью взялись — протри, и загорятся. Седло кожаное, продавленное аккурат по-человечески. Цепь смазать — и поедет как миленькая. Такому велосипеду на базаре красная цена рублей полтораста, а то и все двести. А я его — куда следует. В утиль.

Сел я на скамейку. Задумался.

Оно, конечно, постановление. Оно, конечно, принцип и травматизм. Но ведь и добро казенное, можно сказать, народное — не пропадать же ему под забором. Дай, думаю, покараулю пока. До завтра. А завтра видно будет, куда его следует.

Протер я спицы рукавом. Смазал цепь. Проехался разок вдоль сараев — для проверки исправности, исключительно в целях безопасности. Едет!

К вечеру велосипед стоял в коридоре.

На старом своем месте. Только теперь я его тряпочкой накрыл и приладил к рулю бумажку: «Собственность гражданская, руками не трогать».

А через два дня инженер Столбунец в потемках налетел на него голенью — и такой поднял вой, что Собакина от неожиданности лампочку обратно вкрутила.

— Это, — кричит, — что ж такое, граждане! Это чей же теперь тут стоит?!

— Мой, — говорю с достоинством. — И попрошу выражаться. Тут вещь хорошая.

Вот с тех пор об этот велосипед снова спотыкается вся квартира. Все восемь комнат. И я в том числе — по ночам, когда за чайником иду и про него, окаянного, забываю.

Одно только переменилось, братцы. Раньше я, об колесо ударившись, ругался. А теперь — молчу. Терплю.

Потому что свое. Свое, оно и по кости бьет как-то по-родному.