Двадцать пять процентов, или Экран, который смотрит мне в душу

Вы вдумайтесь: раньше чаевые были делом тайным. Интимным. Ты подходил к столу, клал монетку под блюдце — тихо, стыдливо, будто улику прятал. Никто не видел. Совесть чиста, кошелек цел.

А теперь?

Теперь ко мне разворачивают экран. Планшет. Официант берет его двумя руками — торжественно, как поднос с головой — и поворачивает ко мне. И на экране — кнопки. Большие. Яркие. Пятнадцать процентов. Двадцать. Двадцать пять.

И он стоит.

Стоит и ждет. Улыбается. А я смотрю на эти проценты — и понимаю, что вот сейчас, вот этим пальцем, я при всех решу, кто я. Человек или жмот. Широкая душа или мелочный сухарь, который считает копейки.

Вы замечали, как хитро эти кнопки стоят? Слева — маленький процент. Справа — большой. А глаз, он же ленивый, он же по-русски читает — слева направо. И пока я доехал до конца, я уже пристыжен. Пятнадцать — это как будто я пришел в ресторан на своих двоих, а не на белом коне.

А самое подлое — там четвертая кнопка. «Другая сумма». Крохотная такая, внизу, серенькая. Как форточка для труса. И я понимаю: нажать ее — это признаться. Публично. Что я, взрослый мужик, буду вручную вбивать цифру пониже. При официанте. При жене. При очереди из пяти человек, которые уже дышат мне в затылок и думают: ну давай, скупой рыцарь, определяйся.

И я нажимаю двадцать. Всегда двадцать. Потому что двадцать — это середина. Это как сказать: я не бедный, но и не дурак. Хотя внутри-то я хочу пятнадцать! Мне за кофе. За один кофе. Я его выпил стоя, за минуту, сам себе принес салфетку!

Но экран смотрит. Экран знает.

Вы вдумайтесь: он же теперь везде. Я в парикмахерской подстригся — экран. Я самокат взял напрокат — и мне приложение: «Оставите чаевые водителю?» Какому водителю?! Я сам ехал! Я сам рулил, я сам чуть в столб не влетел — кому я плачу? Себе? За смелость?

Вчера в аптеке. В аптеке, дорогие мои! Купил я капли от насморка. И девушка разворачивает экран. И там — проценты. Я говорю: за что? Она: «На усмотрение». Я усмотрел. Я сопливый стоял и усматривал двадцать процентов от капель за триста рублей.

А дома у меня умная колонка. И я уже боюсь — вот однажды я ее попрошу поставить будильник, а она развернется ко мне светящейся мордой и скажет: «Оцените обслуживание. Пятнадцать, двадцать, двадцать пять?»

И ведь что обидно. Раньше человек давал на чай, когда хотел поблагодарить. От сердца. А теперь я даю не от сердца — от страха. От того, что на меня смотрят. Чаевые перестали быть подарком. Они стали налогом на стыд.

Нет, вы вдумайтесь в само слово. Чаевые. На чай. Когда-то человеку давали на чашку чая — согреться. По-доброму. А теперь мне разворачивают экран, и я плачу двадцать процентов за то, чтобы согреться самому — от собственного взгляда исподлобья.

Вот моя мечта, товарищи. Хочу дожить до дня, когда экран развернут ко мне, а там будет честная кнопка. Всего одна. Большая. И на ней написано: «Спасибо, я просто хотел поесть и уйти».

Вот на нее бы я нажал. И даже дал бы двадцать пять. От сердца.