Двойной эспрессо, или Как я у кофемашины всю философию перекусал

Есть люди, братцы мои, которые к казенной кофемашине подходят просто. Ткнул кнопку, дождался, унес стакан — и весь сказ. Совесть у такого ровная, как крышка от ноутбука.

А я не таковский.

Ежели у нас на весь коворкинг одна машина, да не простая, а с сенсорным экраном и на четырнадцать программ, то это уже не машина, а, можно сказать, кафедра. И у той кафедры я в прошлый вторник, в аккурат к обеду, и погорел. При всем честном народе, с одним пустым стаканом и с гордостью, которую лучше бы я под стол задвинул.

Дело было так.

Сняли мы, значит, стол в коворкинге «Улей» — я да еще пятеро с нашей маленькой конторки. Две тыщи восемьсот в месяц с носа. Кофе — бесплатный. То есть как бесплатный. Заложен он, братцы, в аренду, стало быть, каждый стакан я уже, можно сказать, оплатил вперед, до последней капли. И потому пить его — не удовольствие, а прямая моя финансовая обязанность.

И вот подхожу я к машине. А там — очередь. Три человека. И все, извольте видеть, при разговоре.

Первый — из соседней конторы, в свитере крупной вязки, борода лопатой. Стоит, палец на подбородке держит, будто мыслит. И товарищу своему объясняет:

— Ты пойми главное. Кофе — это не про кофеин. Кофе — это ритуал. Пауза. Точка сборки дня.

Точка сборки. Я аж стакан крепче сжал.

Второй ему поддакивает:

— Абсолютно. Я вообще к капучино отношусь как к медитации. Пенка — это, знаешь, как дыхание. Ее нельзя торопить.

А машина, между тем, гудит себе и никого не торопит. Наоборот. Один стакан — сорок секунд. Плюс пенку взбить. Плюс философию развести. Итого на человека — минуты полторы. А я, братцы, обеденный. У меня в час дня созвон.

Стою. Жду. Слушаю.

Третий, барышня в очках без стекол (мода теперь такая — оправа есть, а стекла нет), включилась в беседу и говорит:

— А по мне, так важнее всего происхождение зерна. Вот это — Эфиопия, промытая обработка. Тут цветочные ноты. А я лично раньше двойного не пью, двойной грубит.

Грубит. Кофе — грубит.

И тут во мне, братцы, что-то дернулось. Как рыба на крючке. Стою я, значит, простой человек с пустым стаканом, а надо мной три мудреца ноты обсуждают, будто не в очереди мы стоим, а на симпозиуме каком.

Ну и решил я не ударить в грязь лицом.

Подходит моя очередь. Я — к экрану. И, чтоб показать, что и мы не лаптем щи, говорю через плечо, вроде как между прочим, но громко:

— А я, товарищи, беру только флэт-уайт. На альтернативном молоке. Понимаете, обычное — оно перебивает тело зерна.

Тело зерна. Откуда взял — сам не знаю. С языка сорвалось, как воробей с ветки.

Борода уважительно кивнул. Барышня без стекол посмотрела на меня, можно сказать, с интересом. И я, окрыленный, тычу пальцем в экран. А там четырнадцать программ, и все мелким шрифтом. Тычу, значит, в «флэт-уайт», уверенно так, по-хозяйски.

Машина крякнула. И выдала мне на табло: «Выберите молоко: коровье / овсяное / миндальное».

Ага, думаю. Раз уж сказал «альтернативное» — держи марку. Тычу в «миндальное». А оно мне: «Данный ингредиент временно недоступен. Обратитесь к администратору».

Я — в овсяное. То же самое. Недоступно.

За спиной у меня, между тем, тишина сделалась. Философы приумолкли и глядят. Ждут, значит, чем мое тело зерна кончится.

А кончилось оно тем, что доступным осталось одно коровье. То самое, которое, я только что при всех объявил, перебивает и грубит.

Стою я перед экраном, братцы, как двоечник у доски. Отступать некуда — сзади симпозиум. Взять коровье — значит, при всем народе от своих слов отречься, признать, что никакого тела зерна я в глаза не видал.

И я, дурак старый, из гордости жму «отмена». Гордо так. Мол, раз миндального нет — я вообще воздержусь, из принципа. Не всякий, дескать, кофе достоин моих уст.

Машина пикнула, экран погас, и стакан мой остался пустой.

Борода посмотрел на меня и говорит уважительно:

— Правильно. Лучше никак, чем компромисс.

Без компромисса. Ага.

Вернулся я за свой стол — с пустым стаканом и с полным достоинством. Сел. А через минуту созвон, а во рту сухо, а голова, извините, ясности требует, которой в ней и не бывало.

И тут выходит из кухни администратор, паренек Валера, с пакетом. И громко, на весь коворкинг:

— Товарищи! Молоко завезли! И миндальное, и овсяное! Кто хотел — налетай!

Философы налетели. А я сижу. Мне-то как теперь идти? Я ж только что из принципа воздержался. Пойти сейчас за флэт-уайтом на миндальном — значит, весь мой принцип псу под хвост, при тех же свидетелях.

Так я, братцы, весь день и просидел. На принципе. С пустым стаканом.

А к вечеру, когда «Улей» опустел и последний философ ушел домой пенку свою медитировать, я тихонько, воровски, прокрался к машине. Огляделся. И налил себе самый простой. Коровий. Тот, что грубит.

И, доложу я вам, ничего он не грубил. Наоборот — до того ласковый оказался, до того душевный, что я его в темноте, у гудящей машины, чуть не в обнимку выпил.

Вот и вся философия, братцы. Оно, может, и есть в кофе какое тело зерна. Только гордость наша, куда ее ни налей, — всегда без молока. И всегда, зараза, остывшая.