Еще одно письмо римскому другу

Дождь прошел. И от камня несет, как от пса.
Виноградник зачах — ни вина, ни настойки.
Все на свете, мой Постум, живет полчаса,
если мерить эпохой. А мерить — не стоит.

Тот философ, что жил у фонтана, на спуске,
помер в августе — тихо, в долгах, без затей.
Говорят, перед смертью заговорил по-этрусски.
Мертвым, впрочем, — какая нам разница — чей.

Я купил себе тогу из грубого льна.
Расшитая прежняя стала как панцирь.
Чем ты проще одет, тем ясней, что спина
при тебе. А не в чьих-нибудь скверных ей танцах.

Моя женщина стала молчать к ноябрю.
Я спросил ее — что? Говорит мне: «Ничто».
Это, Постум, страшнее, чем просто «Не люблю»:
от «ничто» не спасают ни грелка, ни вино.

Сосед-ростовщик обзавелся рабыней из Тира.
Она, правда, глядит на него — свысока.
Собственность — штука, мой Постум, обратная миру:
чем ты больше имеешь — тем гуще тоска.

Говорят, что провинция учит терпенью.
Может статься. Но, скорее, она приучает
к равнодушию. Листья ложатся на ступени.
И никто их — заметь — не сметает.

Я гляжу на закат — не от нежности, Постум.
Просто запад теплей, чем восток, где когорты,
и знамена, и пыль, и удушливый воздух
той державы, которой мы, в общем-то, жертвы.

Если вдруг соберешься — приезжай по весне.
Ни дворцов не увидишь, ни мраморных лестниц.
Но фонтан еще бьет. И в приморской стране
это, Постум, важнее, чем Рим. И чем Цезарь.