Феликс, или Как я в конторе на одной ручке весь отдел обскакал

Технику я, братцы мои, уважаю. Не как иные — которому дай счеты да карандаш за ухо, он и доволен весь век, как кот на теплой крышке. А я не таковский. Мне подавай движение. Хоть на один оборот ручки — да вперед.

И вот через это самое движение я прошлой весной на всю контору и прогремел.

Служил я в «Заготльне», по счетной части. Оклад сто четыре рубля, стол у простенка, над столом — портрет деятеля в раме, под столом — калоши. Жизнь текла ровная, как остывший чай: вроде и есть, а радости чуть. И текла бы дальше, кабы не арифмометр.

Привезли его в апреле. Машинка такая, железная, «Феликс» называется, с ручкой сбоку. Крутанешь — она тебе сама все и сосчитает, без единой косточки, без карандаша, без ничего. Умная, стало быть, вещь. Сорок два рубля казна отвалила. Поставили ее на отдельный столик, у самого окна, где свету побольше, и накрыли, как барыню, суконной тряпицей.

И выходит завотделом, Пал Романыч, и говорит торжественно:

— Кто, товарищи, желает на передовой технике работать? Дело, — говорит, — ответственное, доверять первому встречному не станем.

Тишина.

Народ у нас, братцы, пожилой, к железу недоверчивый. Один Еремеев — старикан, что на счетах тридцать два года отщелкал, — сидит себе и косточку гоняет: туда-сюда, туда-сюда, будто семечко лущит. И до машинки ему — как до прошлогоднего снега. «Я, — говорит, — на этих костяшках еще при покойном хозяине баланс сводил, и, слава те, ни разу не ошибся. А вашу молотилку пущай молодые крутят».

А я встал. И говорю негромко, но с достоинством: желаю, мол, я.

И с того дня все и переменилось.

Сел я к окошку, к машинке. Крутану ручку — тыр-дыр-дыр — и готово. Весело! Другой за свои цифры полчаса на счетах преет, в затылке скребет, а я — тыр-дыр — и свободен. Сижу, в окошко гляжу. На Еремеева поглядываю, вроде как сверху. С жалостью даже.

— Что, — говорю, — Еремеев, щелкаешь? Прошлый век, папаша. Техника тебя обошла — и не оглянулась.

А он молчит. Косточку гоняет. Губы поджал — тонко так, в ниточку, — и глядит на меня поверх очков, будто я ему не сослуживец, а таракан, что из-под плинтуса не вовремя высунулся.

И так я, братцы мои, этой машинкой возгордился, что до дому ее мысленно таскал. Жене за ужином рассказывал: я, дескать, теперь на передовой технике, лицо, можно сказать, ответственное. Жена слушает, щи разливает. «Ответственное, — говорит, — а портянки сам штопай». Ну, это к делу не идет.

Прошел месяц. И подкатил годовой отчет.

Дело, братцы, нешуточное. Весь баланс, все эти суммы с копейками — все на меня. На мою, значит, ручку. И я уж так расстарался, так налегал на рукоятку, что к вечеру цифру вывел — загляденье: больше одиннадцати тысяч перевесу. Я эту цифру красиво на бумажку переписал, подчеркнул дважды и Пал Романычу понес — гордый, как гусь на параде.

Пал Романыч глянул. Побледнел.

— Это, — говорит, — откуда у нас такие тыщи? Мы ж, голубчик, не монетный двор. Пересчитай.

Я — обратно. Крутану — та же цифра. Еще крутану — та же. Машинка, она, братцы, не спорит: что ей скажешь руку сделать, то она честно и сделает. А я-то, оказывается, по запарке ручку не в ту сторону вертел — не складывал, а вычитал, да еще с прошлого счета барабан не сбросил. И копились во мне чужие тыщи, как снег на крыше.

В груди у меня что-то дернулось, как рыба на крючке.

Стою. Красный. Ручку держу — и не знаю, в какую ее сторону теперь, проклятую.

А тут Еремеев. Подошел тихонько, счеты под мышкой. Сел. И давай костяшкой — тыр, тыр, тыр. Минут пять прошло. Или семь — кто их считал. И выкладывает:

— Перевесу, — говорит, — три рубля сорок копеек. И те — описка в накладной. А машинка ваша, молодой человек, честная. Это голова при ней гуляет.

И поджал губы. Опять в ниточку.

Тут бы мне сквозь пол провалиться — да пол казенный, крепкий.

С того самого дня арифмометр переехал к Еремееву. На его стол, к его окну. Пал Романыч самолично перенес, суконцем накрыл. А меня — обратно на счеты, на костяшки, при царе Горохе деланные.

Только и доверили мне теперь, братцы, одно: с машинки по утрам пыль смахивать да ручку маслицем мазать, чтоб не скрипела, когда Еремеев крутит.

Вот и выходит. Передовой техникой нынче Еремеев владеет.

А я — при технике.