Флюс, или Как я целую неделю в герои готовился, а у двери в кассиры вышел

Есть люди, братцы мои, которые к зубному ходят просто. Заболело — пошел, сел, разинул рот, потерпел, и весь сказ. А я не таковский. Ежели у меня зуб задергал, то это уже не зуб, а, можно сказать, испытание всей моей мужской породы на прочность.

А началось с малого. Хрустнул я в воскресенье сушкой — и в правом верхнем что-то стрельнуло. Будто иголкой в десну ткнули. Ну, думаю, обойдется.

Не обошлось.

К среде оно уже не стреляло, а, можно сказать, вело в моей голове самостоятельную политику. Дергало по своему расписанию, безо всякого моего участия. Особенно к ночи. Ляжешь — оно и заведется, будто там внутри маленький слесарь сверлит и сверлит, план перевыполняет.

Супруга моя, Клавдия Петровна, женщина без нервов, говорит:

— Ступай к врачу, не мучай ни себя, ни людей.

Легко сказать — ступай. Я, братцы, зубного с самого детства опасаюсь. Не то чтоб боюсь — этого слова я про себя не употребляю, — а, скажем так, отношусь с уважением. С большим таким уважением, издалека.

И вот тут во мне взыграло. Раз, думаю, боюсь — значит, надо идти непременно. Через не могу. Характер выковать. Записался я в поликлинику на пятницу, к доктору Семиградовой, кабинет двенадцатый, и стал, можно сказать, готовиться. По-научному.

Всю неделю я себя закалял. Утром встану, гляну в зеркало и говорю себе строго: «Ты, Егор Кузьмич, не мальчик. Ты войну пережил и очередь за коврами пережил. Неужто одного коренного испугаешься?» И сам себе отвечаю мужественным голосом: «Не испугаюсь». Клавдия из-за стенки слушает и только крякает.

Соседу Портянкину я тоже, между делом, обрисовал. Так, мол, и так, иду в пятницу зуб рвать, и хоть бы что. Совершенно, говорю, спокоен. Портянкин посмотрел на меня уважительно и говорит:

— Крепкий ты человек, Кузьмич. Меня вон в прошлом годе так рвали — я сестру за халат ухватил и не отпускал.

— Слабость, — говорю я ему свысока. — Над собой надо власть иметь.

Вот с этой властью я в пятницу и пошел.

Иду по улице — герой героем. Плечи развернул, грудь вперед, зуб дергает, а мне хоть бы что, я его в грош не ставлю. Прохожу мимо витрины — гляжу на себя. Стоит, можно сказать, лев. Спокойный, значительный лев, идущий рвать свой коренной.

Дошел до поликлиники. Поднялся на второй этаж. Отыскал коридор. И вот тут, братцы, лев мой начал, как бы сказать, линять.

Потому что в коридоре пахло.

Не знаю, чем там пахнет у зубных, — какой-то такой чистотой особенной, от которой все внутри само собой поджимается и вспоминает детство с самой невыгодной стороны. И еще откуда-то из-за двери — тонкий такой звук. Ж-ж-ж. И замолк. И опять — ж-ж-ж.

Сел я на скамеечку. Рядом бабуся сидит, платочек мнет. Через два человека — гражданин молодой, щеку рукой держит, весь зеленый, как огурец недоспелый. И тишина. Такая, знаете, торжественная тишина; будто все мы тут не зубы лечить собрались, а чего похуже.

Зуб мой, между прочим, к этому моменту болеть перестал. Совсем. Как отрезало. Вот подлая, думаю, натура: всю неделю дергал, а к самой двери — притих, будто и не он вовсе. Может, думаю, и рвать-то нечего? Может, само прошло?

Вышла из двенадцатого сестра, глядит в бумажку:

— Кто тут на удаление? Который Салазкин?

Салазкин — это я. Я привстал. И — не поверите, братцы, — ноги мои сами собой сели обратно. Будто им кто сверху команду дал: сидеть.

— Салазкин, — говорит сестра погромче. — Есть Салазкин?

А я сижу. И — вот вам крест — говорю тихонько:

— Нету. Не приходил Салазкин.

Сам от себя такого не ожидал. Всю неделю льва в себе растил, соседу про власть над собой толковал — а тут одно слово, и я от собственной фамилии отрекся, как самый последний трус.

Сестра пожала плечами, ушла. А я сижу. И зуб молчит.

Минуты три просидел. Или пять. Стыдно, братцы, до того стыдно — хоть под скамейку лезь. Как я, думаю, теперь Портянкину в глаза гляну? Я ему — власть над собой, а сам от «Салазкина» отпираюсь.

Встал. Пошел. К двери двенадцатого — не дошел. Свернул в другую сторону, к окошечку регистратуры, где касса. И, сам не знаю зачем, купил там талон на профилактический осмотр. На будущий вторник. К другому доктору. Просто чтоб не с пустыми руками уйти. Чтоб хоть бумажка в кармане была — вроде и не сбежал, а, можно сказать, перенес мероприятие по уважительной причине.

Вышел на улицу. Прохожу мимо той же витрины. Гляжу — стоит человек. Не лев. Так, гражданин средних лет с талончиком и с целым, никем не тронутым зубом.

Дома Клавдия спрашивает:

— Ну как, вырвали?

— Перенесли, — говорю с достоинством. — На вторник. Доктор занят был.

А зуб, между прочим, в тот же вечер как задергает! Пуще прежнего. Будто отдохнул за день и с новыми силами взялся. Всю ночь я его слушал.

И понял я, братцы, одну вещь. Храбрость — она вещь хорошая. Только держится, зараза, ровно до двери. А за дверью у нее, у храбрости, оказывается совсем другой человек прописан. Незнакомый. Который на кассу сворачивает.