Форсунка, или Как я на всю кухню золотые руки показывал

Есть люди, братцы мои, которые к своему примусу относятся спокойно. Закоптил — снесли в артель, отдали полтинник, получили назад исправный. А я не таковский. Ежели у меня примус зачадил, то это уже не примус, а, можно сказать, испытание всей моей мужской сноровки на разрыв.

И вот через одну медную форсунку я в прошлый месяц и погорел.

Началось с пустяка. Ставлю я, значит, утром чайник. А примус вместо того, чтоб гудеть ровным синим венчиком, вдруг зачихал, задергался и пустил вверх черный лохматый хвост копоти. До самого потолка. Соседка наша, Марья Васильевна, аж полотенце над кастрюлей раскинула — обороняется.

«Форсунку, — говорю я громко, чтоб вся кухня слыхала, — форсунку засорило. Дело плевое».

А кухня у нас, надо сказать, на шесть хозяев. Народ разный. Есть которые интеллигентные, а есть и совсем наоборот. И вот при всем этом народе я и объявил, что понесу примус не в артель к жулику Спиридонову, который дерет полтинник за две минуты, а разберу его собственными руками. Тут же. На общем столе.

«Я, — говорю, — братцы, человек рукастый. У меня отец слесарь был. У меня это в крови».

Отец у меня, между нами, служил счетоводом. Но кто ж на кухне проверять станет.

Разложил я газетку. Взял ножик. И пошел откручивать.

Первую гайку открутил — лежит. Вторую — лежит. Резервуар отставил. Головку снял. Ниппель этот самый выковырял. Иголочку из чистилки достал — тонюсенькую, с волосок. Прочистил форсунку. Дунул. Гляжу в дырочку на свет — чисто, аж голубым отдает.

«Вот, — говорю, — и вся ваша артель. Пять минут — и готово».

А теперь, братцы, попробуй собери.

Лежит передо мной куча медных кишок, и каждая, доложу вам, глядит на меня как на чужого. Которая гайка от головки, которая от резервуара — а шут их разберет. Одна лишняя оказалась. Совсем лишняя. Круглая, поганая, и непонятно откуда.

Я ее и так примерю, и эдак. Не идет.

Минут двадцать прошло. Или сорок. Кто ж на кухне часы считает. Пот с меня катит, чайник давно остыл, а я сижу над этой медной могилкой и делаю умное лицо. Будто так и надо. Будто я нарочно.

Народ собираться начал. Первым подошел Петр Игнатьич — пенсионер, желчный такой старичок, у которого на все один ответ: «А я говорил».

«А я говорил, — говорит, — не трожь. У Спиридонова снесли б — и пили б чай».

«Погодите, — отвечаю сквозь зубы, — тут наука».

Потом подошла Марья Васильевна. Потом ее муж. Потом жиличка из угловой, тихая женщина, которая обыкновенно ни во что не встревает, — и та встряла. Стоят надо мной полукругом, как консилиум над покойником. Дышат в затылок.

«А эта деталька-то у вас откуда?» — спрашивает муж Марьи Васильевны и тычет пальцем в лишнюю круглую гадость.

«Это, — говорю, — прокладка».

Никакая это была не прокладка. Я и сам не знал, что это. По сей день не знаю.

Словом, братцы, к вечеру я примус не собрал. Позор. Настоящий, полновесный позор, при шести свидетелях и одном пенсионере. Завернул я железки в ту же газетку, сунул в карман и на другой день — потихоньку, огородами — понес их все-таки к жулику Спиридонову.

Пришел. Высыпал перед ним на прилавок.

Спиридонов посмотрел на кучу, посмотрел на меня, поковырял мизинцем.

«Кто ж, — говорит, — вам его так раскурочил? Тут же деталей на два примуса. Одна вон вообще не отсюдова — это от керогаза».

Про керогаз я смолчал. Достоинство свое соблюл.

Собрал он мне все за десять минут, взял полтинник, а лишнюю круглую железку так, гад, себе в ящик и кинул. Хозяйственный.

Принес я примус домой. Поставил на стол. Зажег. Загудел мой красавец ровно, сине, ласково — душа поет.

И тут я не выдержал. Гордость взыграла.

«Ну что, — говорю на всю кухню, — видали? Своими руками. Вот что значит отцовская слесарная кровь. А вы — артель, артель».

Марья Васильевна руками всплеснула, Петр Игнатьич крякнул уважительно, тихая жиличка головой покачала. Стою я именинником.

А на другой день, братцы мои, приходит к нам на кухню гость. К той самой тихой жиличке из угловой — брат приехал, из мастеровых. Заходит на кухню воды попить. Оглядел стол, увидал мой примус — и вдруг расплывается:

«О! Знакомая машинка! Это ж я вам его вчера собирал. У Спиридонова. Помните — где деталька лишняя, от керогаза?»

Тишина настала — хоть примус выключай.

Оказалось, братцы, этот самый брат у Спиридонова в артели вторым мастером подрабатывает.

Стою я посреди кухни. Гудит подо мной синий венчик. Ровно, ласково, честно — по полтиннику за штуку.

А я стою и молчу. Потому что отцовскую слесарную кровь при таком свидетеле уже, знаете, как-то и не помянешь.