Глазок, или Как я весь подъезд себе на телефон завел

Есть люди, которые ставят на телефон домофон, чтоб дверь открывать. А я, братцы мои, по гордыне своей поставил его, чтоб за всем подъездом приглядывать.

Разница вроде пустячная. А вышло из нее цельное происшествие.

Внук Валерка настроил. Тыкал пальцем минуты три, а после говорит: «Все, дед. Теперь у тебя камера в телефоне. Кто в подъезд входит — ты видишь». И ушел. А я остался. С камерой.

И, братцы мои, пропал.

Потому как одно дело — жить в подъезде. И совсем другое — этот подъезд, можно сказать, созерцать. Сверху. Как некоторое божество. Лежу на диване, а на экранчике — дверь, коврик, лужа от вчерашнего дождя и весь, как на ладони, наш проходной народ.

Первой попалась Клавдия Ивановна из четвертой. Вошла с двумя пакетами, а в пакетах — я разглядел — не то арбуз, не то дыня, точно не скажу, экран маленький. Но факт зафиксировал. После — Семин со второго этажа. Этот вошел, постоял, чего-то в почтовом ящике поковырял и вышел обратно. Подозрительно. Я так себе и отметил: подозрительно.

К среде я знал про подъезд больше, чем сам подъезд про себя.

И тут, братцы мои, в человеке просыпается должность. Не служба, нет — а именно должность, которую тебе никто не давал, а ты ее сам себе взял и уже несешь с достоинством. Завел я в домовом чате обычай. Пишу: «14:20. К третьему подъезду подходил гражданин в желтой куртке, звонил, не открыли, ушел». И — точка. Строго. Как в протоколе.

Народ сперва оторопел.

А после — потянулся. «Иван Тимофеич, а к нам-то никто чужой не заходил?» «Иван Тимофеич, гляньте, не мой ли зять во двор въехал?» И я гляжу. И докладываю. И, не скрою, млею. Потому как впервые за семь лет пенсии я сделался в доме человеком нужным. Око. Не хухры-мухры.

Жена говорит: «Ты б, Тимофеич, поел». А я ей: «Погоди. Не видишь — у нас курьер под камерой».

Дошло до того, что стал я курьеров считать. Который к кому, да с каким коробом, да во сколько. Одна дама с восьмого этажа за неделю приняла девять посылок. Девять! Я эту цифру в чат вынес, как ученый — открытие. Дескать, вот куда народные деньги утекают. Дама обиделась. А я что? Я не со зла. Я по науке.

Славы мне было — на весь стояк.

А теперь, братцы мои, про то, как эта самая слава меня и переехала. Аккуратно. Своим же колесом.

Вышел я в ночь мусор вынести. В чем был — в тапках на босу ногу да в трениках, которые, прямо скажу, видали лучшие пятилетки. Дверь за собой — хлоп. И только она хлопнула, я и вспомнил, что ключи-то — там. Внутри. На тумбочке. Рядом с телефоном, в котором весь мой подъезд.

Четвертый час. Темнота. Стою я на площадке в этих трениках — и, между прочим, на той самой камере, под которой две недели весь дом строил.

Звоню в квартиру. Не открывает жена — спит, глухая на левое ухо. Тыкаю кнопки домофона снизу — сам себе, дурак, звоню, будто оттуда кто ответит. Пляшу вокруг двери. Присел к щели, шепчу: «Маруся! Маруся, отвори!» — а сам, чтоб согреться, эдак с ноги на ногу, с ноги на ногу. И руками машу. Картина, прямо скажу, для потомков.

Минут сорок я так проплясал. Или двадцать. Или час — кто ж в тапках считает.

Открыл наконец Семин со второго — тот самый, подозрительный. Спустился на шум, впустил, еще и одеяло свое старое дал. Хороший, оказалось, человек. А я его две недели в чат заносил.

Лег я под утро. И — успокоился было.

Да рано.

Потому как камера, братцы мои, она не только мне в телефон глядит. Она всем глядит. У кого приложение стоит. А стоит оно, как выяснилось, у полподъезда — я ж сам их и научил, я ж сам всех и подсадил на это дело.

Просыпаюсь в девять. А в домовом чате — уже сорок два сообщения. И сверху видеозапись. Три минуты. Как гражданин в трениках приседает к двери, машет руками и что-то нежно шепчет в замочную скважину. И подпись, чужой рукой, аккуратно, точь-в-точь как я две недели писал:

«03:47. К четвертой квартире подходил подозрительный гражданин. Вел себя странно. Личность устанавливается».

Установили. Личность-то. Быстро установили — я ж их сам и выучил, как это делается.