Глубокий сон, или Как я перед казенным браслетом всю ночь отчитывался

Браслет мне сноха подарила. На левую руку, будто под конвой. «Носи, — говорит, — папаша, он тебе сон посчитает, для сердца полезно».

Я сперва не понял. Чего его считать, сон-то? Лег, закрыл глаза, храпнул — а утром открыл. Вот тебе и весь счет.

А оказалось — наука.

Поутру, братцы мои, беру я эту штуковину, а на ней циферка: шестьдесят четыре процента. И приписочка, вежливая такая, будто учительница на полях красным вывела: «Сон недостаточно глубокий. Вы часто просыпались. Рекомендуем ложиться раньше».

Я, значит, стою над раковиной, зубы не чищены, а мне уже прибор замечание сделал. За ночь, которую я, между прочим, честно проспал. Шестьдесят четыре. Это ж, если по-школьному, трояк с натягом. Тройбан. А я, товарищи, семьдесят один год прожил и ни разу за сон двойки не получал. Спал себе и спал. Бесплатно.

Ну, думаю, ладно. Исправлюсь.

Лег вечером пораньше, в девять. Лежу. Гляжу в потолок. А сон, как назло, нейдет — потому как в голове одна дума точит: а ну как опять шестьдесят четыре? Ворочаюсь. Считаю трещины на потолке. Досчитал до сорока и сбился — то ли сорок их, то ли сорок одна, кто их разберет в темноте.

Утром гляжу — пятьдесят восемь.

Хуже стало! Я к нему со всей душой, пораньше лег, а он мне за старание — минус шесть. Обидно даже. Будто я не спал, а нарочно перед ним провинился.

Тут бы, братцы мои, умному человеку и остановиться. А я — завелся.

Пошел я, значит, в наш домовый чат. А там как раз про это самое. Гражданка Пичугина из шестнадцатой пишет: «А у меня сегодня девяносто один! Глубокий сон — два часа сорок минут!» И смайлик. Довольная такая, будто ей орден за это выдали.

Девяносто один. Скажите пожалуйста. Двадцать лет в лифте не здоровается, а тут — девяносто один. У меня внутри что-то дернулось, вроде как ревность. Чем я, думаю, хуже Пичугиной? Я, может, всю жизнь спал так, что соседи через стенку завидовали.

И начал я, товарищи, за этот сон бороться. По науке.

Молока теплого на ночь — раз. Форточку настежь, чтоб кислород — два. Телефон от себя подальше, на комод. Жене строго-настрого: после десяти в квартире — тишина, будто покойник в доме. Даже кот, и тот, чуя мою серьезность, ходить перестал — сидел на холодильнике и глядел на меня, как на больного.

Сплю в маске. Знаете, черненькая такая, на резинке, снохина. Лежу в этой маске, в темноте, с открытой форточкой, под теплым молоком — как барин на курорте. Только не сплю.

Потому что жду.

Жду я эту оценку, братцы мои, как двоечник дневника. Каждый шорох во мне отдается: вот, думаю, прибор записывает, вот минус ставит. Задремлю — вздрогну: а ну как проснулся не вовремя, а он зафиксировал? Всю ночь я перед этой железякой отчитывался, будто на допросе.

К утру — сорок девять процентов.

Сорок девять! «Тревожный сон, — пишет, — избегайте стресса перед сном». Сам меня в стресс вогнал, да сам же и советует его избегать. Умный, как Пичугина.

И вот однажды под утро, часа в четыре, лежу я в этой маске, кислый и невыспатый, и такая меня взяла злость — на прибор, на сноху, на Пичугину, на весь этот глубокий сон. Сорвал я браслет с руки — рраз! — и швырнул на тумбочку. Спи, думаю, сам, коли такой ученый.

И — отвернулся к стенке.

И тут, товарищи мои, случилось диво. Как отрубился. Как в яму провалился. Ни Пичугиной, ни процентов, ни трещин на потолке. Спал, как в детстве спят — без счету, без оценки, без совести.

Проснулся — солнце в окне, кот на груди, на душе праздник. Хватаю тумбочку — где мой позор ночной? Беру браслет, гляжу.

Девяносто девять процентов.

Глубокий сон — три часа десять минут. «Отличный результат! Так держать!»

Я аж сел. Обошел, значит, Пичугину. На восемь процентов. Первый по дому.

Бегу к жене, руку тяну: гляди, мать, чемпион! А она посмотрела на браслет, потом на тумбочку, потом на меня — и говорит спокойно так:

— Кузьмич, так он же всю ночь на тумбочке пролежал. Не на тебе. Это тумбочка твоя выспалась. На «отлично».

Вот тут я, братцы мои, и сел обратно.

Выходит, покуда я его на руке носил да перед ним ночами оправдывался — мне трояки да двойки. А как снял, забыл и заснул по-человечески — тут и вышло девяносто девять.

Только не мне.

А тумбочке.

Теперь висит он у меня на этой самой тумбочке, на гвоздике. Пусть спит, коли ему так слаще. А я, товарищи, сплю рядом. Без оценки. И, доложу вам по секрету, — куда как глубже.