Имре Кертес написал о счастье в Освенциме — и был неожиданно прав

Тридцать первого марта — десять лет без Имре Кертеса.

Можно написать: «великий венгерский писатель», «нобелевский лауреат», «голос Холокоста». Всё это правда. Только у Кертеса была одна неудобная черта — он не хотел быть голосом ни черта, а тем более Холокоста как культурного феномена. Пафос скорби его раздражал. Коллективная память как индустрия — тоже. «Я провёл в этой стране большую часть жизни, — написал он однажды о Венгрии, — и всё равно чувствую себя здесь иностранцем». Решение простое: в семьдесят с лишним переехал в Берлин. Потому что мог.

В 1944 году пятнадцатилетнего Имре Кертеса посадили в поезд — Освенцим, потом Бухенвальд. Вернулся в 1945-м живым, что само по себе уже история. Написал роман. Роман отвергли больше тридцати издателей подряд. Наконец опубликовали в 1975-м — и он тихо пролежал на полках двадцать лет, почти незамеченный. Потом 2002-й, Нобелевская премия, и весь мир вдруг обнаружил, что «Без судьбы» существует. Стандартная история успеха с нестандартным сроком ожидания.

Только роман совсем не тот, что ожидаешь. До неприличия странный. Четырнадцатилетний Дёрдь Кёвеш попадает в лагерь — и привыкает. Осваивается, находит в лагерном быту свою логику, свой ритм. А в финале, когда его освобождают, когда он наконец дома, говорит о счастье. О том, что счастливые минуты там тоже были. Без кавычек. Без иронии. Без объяснений.

Критики сходили с ума — в разные стороны. Одни кричали: кощунство, нельзя так про Освенцим. Другие понимали, что именно в этом и есть самое пронзительное, — и от этого понимания было мерзко-неудобно, будто обнаружил в собственном кармане что-то чужое. Кертес не описывал Холокост через героическое сопротивление или через слёзы. Он описывал его через адаптацию — через то, как человек находит смысл там, где смысла, по всем приличиям, быть не должно. Это не утешение. Это куда страшнее любого ужаса.

«Кадиш по нерождённому ребёнку» — вторая книга, и она ещё жёстче. Монолог отца, объясняющего нерождённому ребёнку, почему он не позволит ему появиться на свет. Не патетически — скорее с той точностью хирурга, которая страшнее пафоса. Мир, в котором был Освенцим, — это мир, в котором рожать детей означает... что? Оптимизм? Соучастие? Кертес не отвечает прямо; он просто ставит вопрос с такой точностью, что под рёбрами начинает ёрзать что-то нехорошее. Примерно как когда смотришь вниз с балкона и вдруг понимаешь, что перила — сугубо декоративные.

«Ликвидация», 2003-й — там Освенцим уходит на второй план. На первый выходит другая катастрофа: распад советского блока, девяностые, то похмелье свободы, когда оказывается, что свобода — это ещё и не знать, что с ней делать. Главный герой пережил всё — концлагерь, социализм — и в 1990 году кончает с собой. Кертес написал это в семьдесят с лишним лет. После Нобеля. После официального признания гением.

Случайно? Вряд ли.

Он часто повторял, что выжил случайно. Что выживший несёт в себе не только память, но и вопрос без ответа: зачем? Зачем писать? Зачем рассказывать снова и снова? «Без судьбы» он писал тринадцать лет — параллельно работая журналистом и переводчиком, потому что надо было как-то жить. Роман лежал в ящике стола. Он не знал, выйдет ли он вообще. Вышел. Через тридцать лет после того, как была написана первая страница.

Сейчас, через десять лет после его смерти, возникает вопрос — а нам-то что? Зачем читать про концлагерь в 2026-м, когда своих проблем достаточно? Вот именно для этого и стоит открыть Кертеса. Потому что он писал не про «тогда». Он писал про механизм — про ту самую человеческую способность адаптироваться, привыкать, находить нормальность в ненормальном. Она никуда не делась. Она работает прямо сейчас, в каждом из нас — когда мы перестаём замечать то, что должны замечать, когда привыкаем к тому, к чему не следовало бы. «Без судьбы» — это не «судьба отсутствует», это жизнь без подлинного выбора; жизнь в инерции. Кертес считал это главной болезнью XX века. Подозреваю, XXI — не исключение.

Венгерское правительство Орбана устроило после его смерти государственные похороны — торжественно, с речами. При жизни Кертес орбановскую политику презирал и не скрывал этого. Это, кстати, отдельная история с юмором: стать посмертным символом для людей, чьи взгляды при жизни считал опасными. Но что поделаешь — мёртвые классики удобны; они не возражают.

Остаётся последнее: читать или нет? Читать. Но без ожидания катарсиса и облегчения. Кертес не писал, чтобы вам стало лучше. Он писал, чтобы вам стало точнее.