Индекс сожаления

Регистратор Вера Павловна за тридцать лет расписала, наверное, полгорода. Она умела по тому, как жених держит кольцо, угадать, доживет ли брак до серебряной свадьбы. Ошибалась редко. Но ошибалась.

Теперь угадывать было не нужно. Теперь угадывала машина.

Закон вступил в силу весной. Перед подписью — обязательное ознакомление с индексом. Черная коробочка на столе, рядом с гербом и графином, считала все: анкеты, переписку, голос, паузы между «да», даже то, как долго жених смотрел в телефон, пока невеста говорила. И выдавала число. Процент вероятности, что кто-то из двоих пожалеет.

Честно. Официально. Под роспись — «с индексом ознакомлен».

Вера Павловна поначалу считала это дикостью. Потом привыкла. К дикостям привыкаешь быстрее, чем думаешь, — она это по жизни знала, не по работе.

Пары реагировали по-разному. Кто-то смеялся: «Двенадцать процентов? Да мы вообще!» Кто-то мрачнел, если высвечивалось за сорок. А один раз, в июне, пришли двое немолодых, оба после разводов, оба с детьми от прежних, и коробочка выдала семьдесят один. Жених прочитал, помолчал, взял невесту за руку и сказал: «Ну и черт с ним. Мы согласны рискнуть». Расписались. Вера Павловна тогда чуть не заплакала — прямо в парадном пиджаке, при исполнении. Хорошо, отвернулась к окну.

Сегодня в очереди была ее дочь.

Катя. Двадцать четыре. И этот ее Стас — вихрастый, в кроссовках под костюм, руки в карманах, улыбка до ушей. Хороший, в общем-то, парень. Или нет. Вера Павловна за месяц знакомства так и не решила. Мать никогда не решает — это тоже она знала.

Они не хотели, чтобы расписывала мать. Стеснялись. Но по регламенту в маленьком городе один зал, один регистратор во вторник, и никуда не деться. Катя стояла у стола, красная, шептала: «Мам, ты только не это самое...»

Вера Павловна включила коробочку.

Цифра появилась не сразу. Прибор жужжал, обрабатывал. Вера Павловна смотрела на дочь и вспоминала ее в шесть лет, с бантами набок, как она репетировала свадьбу с котом — наряжала кота в марлю и таскала по коридору. Кот терпел. Кот вообще многое терпел в этом доме.

Экран мигнул. Шестьдесят восемь процентов.

В комнате стало тихо, как в вате. У Веры Павловны под ребрами дернулось что-то — резко, как рыба на крючке. Шестьдесят восемь. Это много. Это очень много. Это «уведи ребенка немедленно, схвати за руку и уведи».

Катя увидела цифру и побледнела. Стас нахмурился, начал что-то говорить про то, что это все ерунда, статистика, у него друг разработчик, там алгоритм кривой, — а Вера Павловна его не слушала.

Она думала о своем.

Вечером, дома, после всего, она сделала то, чего делать не полагалось. У прибора был режим — для действующих браков, ретроспективный. Незаконный почти, но регистраторам оставили доступ, для статистики. Вера Павловна ввела себя. И покойного мужа, Толю, восемь лет как схоронила.

Прибор думал долго. Он загружал тридцать один год. Ее и Толю: коммуналку на Советской, безденежье, его запои в девяностые, ее уходы к маме с чемоданом и возвраты через три дня, крик, посуду, и молчание похуже крика. И — Катю. И дачу. И как он умирал, и как держал ее за руку в конце, уже не говоря.

Цифра вышла: семьдесят четыре.

Вера Павловна посмотрела на семьдесят четыре и засмеялась. Одна, ночью, на кухне. Потому что она не жалела. Ни секунды за тридцать один год она бы не отдала. Даже посуду. Даже чемодан.

И тогда она поняла главное про эту коробочку — то, чего инженеры, наверное, и сами не знали.

Прибор считал сожаление. Он умел считать боль, ссоры, разводы, слезы — все, о чем можно пожалеть. Но у него не было второй графы. Он не считал того, о чем пожалеешь, если НЕ. Не пойдешь. Не рискнешь. Проживешь ровную, гладкую, безболезненную жизнь, где индекс — четыре процента, и в конце некому держать тебя за руку.

Этой цифры машина не выдавала. Ее нечем было измерить.

Наутро Катя пришла — глаза заплаканные, решила отменять. Стоя в дверях загса, теребя сумочку.

Вера Павловна вышла из-за стола. Сняла казенный пиджак. И сказала дочери — не как регистратор, а как та, кто прожил свои семьдесят четыре и не жалеет:

— Иди, дочь. Прибор честный. Он и правда считает, сколько ты наплачешься. — Она помолчала. — Он только одного не умеет. Считать, ради чего.

Катя расписалась в тот же день. Индекс — шестьдесят восемь, черным по белому, в графе стоит подпись: ознакомлена.

В углу зала, на подоконнике, грелся на солнце старый кот — тот самый, из марлевого детства, уже седой в усах. Он щурился и, кажется, тоже был согласен рискнуть.