Июльский ливень

Опять июль дорвался до окна,
и хлынул сад в распахнутые рамы.
Гроза, как исполинская струна,
гудит над мокрым золотом герани.

Все капает, стекает, и в тазу
дробится небо мелкими кусками.
Смородина роняет бирюзу,
и куст сирени пахнет сквозняками.

А дождь идет — наотмашь, напрямик,
как будто кто-то сводит с небом счеты.
И флоксов ошалелый цветник
захлебывается от собственной охоты.

Мой стол промок. Чернильница до дна
вобрала грозовую эту замять.
И строчка, недописана, одна,
бежит по мокрой скатерти, как память.

Впусти его, впусти в свои дела —
сырой июль, гремучий, беспорядный,
пока над крышей ласточка-игла
строчит по туче ниткою прохладной.

И пусть в саду хозяйничает гром,
и гнет кусты, и хлещет по перилам, —
весь этот мир, промокший напролом,
вдруг делается разом милым, милым.

А к вечеру утихнет. И трава
поправится, отряхивая слезы.
И, как забытые в грозу слова,
заблещут на смородине стрекозы.