Как бравый солдат Швейк чуть не выиграл войну, рассуждая о колбасе

Когда поручик Лукаш в сто первый раз сказал Швейку, что тот — божье наказание, Швейк преданно вытянулся и с самым счастливым лицом, какое только бывает у человека, окончательно примирившегося со своей судьбой, ответил:

— Так точно, господин обер-лейтенант, наказание. Это мне еще в Будейовицах один фельдшер говорил, царствие ему небесное, хотя какое там небесное, он с лестницы упал пьяный. Так он прямо и сказал: ты, Швейк, говорит, людям посланный свыше, чтобы они терпением запасались. А терпение, господин обер-лейтенант, на войне первое дело, первее даже патронов.

Поручик Лукаш закрыл глаза. Он давно уже заметил: если закрыть глаза и считать до тридцати, Швейк иногда замолкает. Иногда.

Дело было под Перемышлем. Или под чем-то похожим на Перемышль — названия мест на той войне менялись так часто, что их не успевали выговаривать, не то что запоминать. Рота стояла в деревне, которой тоже, по всей видимости, когда-то было название, но от деревни осталось полторы хаты и колодец, а от колодца — запах.

— Швейк, — сказал поручик, открыв глаза на счете «двадцать семь», ибо до тридцати он так и не дотянул ни разу за всю кампанию, — вы отнесете этот пакет в штаб батальона. Лично. В руки майору. И — заклинаю вас всем святым — ни с кем по дороге не разговаривайте.

— Осмелюсь доложить, не буду, — сказал Швейк и тут же нарушил приказ, потому что продолжил: — Это как в Праге был один почтальон, Паливец его фамилия, нет, вру, Паливец — это трактирщик, а почтальон был Кудрна. Так он тоже нес пакет и ни с кем не разговаривал, и до того дорассуждался сам с собою, что отнес пакет не в тот дом, а там как раз были похороны, и вышло очень неловко.

Пакет содержал приказ об отступлении. Точнее, об отступлении содержал второй пакет, а первый — тот, что вручили Швейку, — содержал приказ не отступать ни при каких обстоятельствах. Какой из двух был настоящим, не знал уже никто, включая самого майора, который написал оба в один вечер при разном настроении и при разном количестве сливовицы.

Швейк шагал по грязи бодро, как человек, идущий на именины.

Дорога вела через лесок, лесок — через поле, а поле, по неосторожности, прямо в расположение противника. Швейк этого не знал, потому что карты у него не было, а была бы — он все равно держал бы ее вверх ногами, из принципа уважения к начальству, которое карту рисовало.

— День добрый, — сказал Швейк солдатам в чужих мундирах, совершенно искренне приняв их за своих, только обмундированных по новой моде, о которой ему, как водится, забыли сообщить. — Не подскажете, где тут штаб батальона? Мне к майору. Лично.

Солдаты оказались русскими. Они окружили Швейка с тем деловитым любопытством, с каким окружают всякого, кто сам пришел сдаваться, да еще и улыбается.

— Шпион? — спросил офицер, щурясь.

— Никак нет, — сказал Швейк радостно, будто ему сделали приятность. — Я идиот. У меня и бумага есть. То есть бумага не об этом, бумага про отступление, а про идиотизм у меня в Праге осталась, доктор Груншпан выдавал, замечательный человек, только заикался. А шпион, ваше благородие, — это который прячется. А я вот иду себе открыто и даже песни пою, какой же я шпион?

Офицер взял пакет. Прочел. Задумался. Потом прочел еще раз.

В пакете, как уже сказано, стоял приказ не отступать ни при каких обстоятельствах. Русский офицер, человек умный и оттого несчастный, рассудил так: раз австрийцы получили приказ не отступать — значит, они собираются стоять насмерть. А раз собираются стоять насмерть — значит, их тут несметное число и укреплены они до зубов. Иначе зачем такой приказ?

И он велел отвести свою часть назад — осторожно, чтобы не разбудить несуществующую австрийскую мощь.

Швейка же, как человека безобидного и даже приятного в беседе, напоили чаем, дали хлеба и отпустили на все четыре стороны, посоветовав больше не теряться.

— Премного благодарен, — сказал Швейк. — Чай у вас душевный. У нас в роте такого нет, у нас фельдфебель Ванек чай заваривает из того, что подметет, и говорит, что это цейлонский.

К вечеру он вернулся в полторы хаты, откуда вышел.

— Швейк!!! — поручик Лукаш побледнел, покраснел и снова побледнел, проделав это так быстро, что за ним не уследил бы и светофор, если бы светофоры тогда были. — Где пакет?!

— Осмелюсь доложить, вручил. Правда, не нашему майору, а ихнему. Но ихний, господин обер-лейтенант, прочитал очень внимательно, два раза, и так расстроился, что увел всех своих солдат обратно. Так что, выходит, наступление ихнее отменяется. Я по лицу видел, что человек передумал. У меня на это глаз, как у моего дяди на лошадей: глянет — и все про нее знает, хоть и ошибался иногда, особенно когда лошадь была не лошадь, а корова.

Поручик Лукаш опустился на ящик из-под патронов.

На следующее утро из штаба пришла депеша. В ней командование благодарило роту за «блестящий тактический маневр, вынудивший противника отступить без единого выстрела», и представляло поручика Лукаша к награде.

— Вот видите, господин обер-лейтенант, — сказал Швейк, сияя, — а вы говорили — наказание. А я вам прямо скажу: иной умный всю войну проумничает и ничего, а иной дурак один раз сходит за колбасой — и, глядишь, герой. Главное — идти бодро и ни о чем не думать. Думать, господин обер-лейтенант, на войне вредно. От этого вся путаница.