Как раз, или Как я одним халатом всю контору в артисты вывел

Есть люди, братцы мои, которые чужой размер угадывают спокойно. Прикинул на глаз, ткнул в приложении — и живет себе дальше без задней мысли. А я не таковский.

Ежели мне доверили казенные деньги да велели «выбрать с душой», то это уже не покупка, а, можно сказать, экзамен на всю мою проницательность.

А вышло вот как.

У нас в отделе главбух, Маргарита Пална, справляла юбилей. Круглый. Сколько — не скажу, дама все-таки, а я человек деликатный. Собрали по триста рублей с носа, семеро нас, — вышло две тыщи сто. И тут наша Зиночка, секретарь, поднимает на меня глаза и говорит:

— А выбирать пускай Пантелей Кузьмич выбирает. У него глаз.

Глаз. Легко сказать. А вы попробуйте этим глазом в чужой размер попасть, когда дама сидит перед вами в кофте на пуговицах и никаких, извините, объемов не выдает.

Решили — халат. Махровый, плюшевый, «с запахом» — это не про духи, братцы, это фасон такой, который запахивается. Открываю я маркетплейс, а там халат хорош: цвета топленого молока, ворс — рука тонет. И цена по случаю: тыща восемьсот. Как раз с остатком на открытку.

Одно смущает — размер.

А размеров там, милые мои, целая азбука. И сорок шестой, и «эль», и «икс-эль», и «универсальный», и еще какой-то «оверсайз» — слово заграничное, а на ощупь, видать, необъятное. Стою я над этим списком, как витязь над камнем, и думаю думу.

Маргарита Пална — женщина, прямо скажем, представительная. Уважаемая женщина. Обидеть маленьким — хуже нет. Дама примерит, а оно трещит по швам, — и весь юбилей насмарку, и я в дураках.

А возьму с запасом — так оно ж не обидно! Просторно, вольготно, по-барски. Кто ж на подарок за простор обижается?

И ткнул я, братцы, в «икс-эль». А для верности, чтоб уж наверняка, — сдвинул палец на «оверсайз». С запасом так с запасом.

Пришел халат на пункт выдачи в коробке размером с собачью будку. Я его и разворачивать не стал — сунул в пакет, перевязал ленточкой. Гордый.

Настал день. Собрались в переговорной, торт «Прага», шары под потолком. Речь я сказал — с чувством, про то, что цифры без души мертвы, а Маргарита Пална в них душу вдохнула. Все хлопали. Зиночка даже прослезилась слегка.

И вручаю пакет.

Маргарита Пална разворачивает. Достает халат. И держит его на вытянутых руках.

А он — падает. До полу. И еще по полу стелется. И рукав один свисает, как хобот.

Тишина.

Такая, знаете, гулкая тишина, в которой слышно, как в холодильнике за стенкой урчит компрессор и как под окном курьер на самокате звонит в чей-то домофон. Секунду висит. Две.

И тут произошло то, братцы, ради чего я, может, и живу.

Вся контора надела лица.

Одновременно. Разом. Как по команде невидимого режиссера. Такие вежливые, ласковые, восхищенные лица, что хоть сейчас на плакат. Зиночка сложила губки бантиком. Начальник наш, Аркадий Львович, кивал с таким видом, будто ему халат этот в детстве во сне являлся. Бухгалтер Верочка молитвенно сцепила пальцы.

— Ой, — говорит Маргарита Пална. — Ой, какая прелесть.

И — надевает. Прямо поверх кофты. Запахивает. А запаху там, братцы, хватило бы и на двоих, и на троих, и еще детсадовская группа поместилась бы. Стоит она в этом халате, как памятник самой себе под чехлом, и один только нос наружу.

— Как влитой, — говорит Аркадий Львович. Твердо так говорит. С нажимом.

— К лицу! — подхватывает Зиночка. — Стройнит!

Стройнит. Это, я вам скажу, был высший пилотаж. За такое слово в театре аплодируют стоя.

А Маргарита Пална поворачивается ко мне — из глубины своего шатра — и говорит ласково-ласково:

— Спасибо, Пантелей Кузьмич. Прямо мой размер. Прямо в точку.

И все закивали. И я закивал. И такая нас всех накрыла общая вежливость, такое единодушное вранье во спасение, что я, братцы, чуть сам не поверил, будто попал.

Разошлись. Я — гордый. Думаю: ну и что, что великоват. Зато душевно. Зато весь коллектив как один человек. Красота.

Прошел месяц.

И подкатил мой день рождения. Не юбилей, так, рядовой. Но собрали, как водится, по триста рублей. И выбирать поручили — кому бы вы думали? — Маргарите Палне. У нее, говорят, вкус.

Собрались в той же переговорной. Тот же торт «Прага». Речь сказала Зиночка — про то, что я хоть и с причудами, а человек золотой.

И вручает мне Маргарита Пална пакет. Перевязанный ленточкой. И глядит на меня ласково.

Я разворачиваю.

Цвета топленого молока. Ворс — рука тонет. И бирка не срезана.

Тот самый. Оверсайз.

Вернулся ко мне, братцы, как бумеранг. Обошел всю контору по кругу — и в родную гавань.

Поднимаю я глаза. А на меня смотрит семь пар глаз. И ждут.

И понял я, милые мои, что настал теперь мой черед. Что весь этот месяц контора жила одним вопросом: а надену ли я лицо. Или сдамся.

Не сдался.

Надел я халат прямо поверх пиджака. Запахнулся — с запасом на меня, на Маргариту Палну и еще на курьера с самокатом. Развел руками, утонул в рукавах по локоть и говорю громко, на всю переговорную:

— Как влитой. Прямо мой размер.

И вся контора выдохнула. И зааплодировала. Искренне, братцы. В первый раз за два месяца — совершенно, до слезинки, искренне.