Каршеринг, или Как я всю ночь чужую машину караулил

Машину мне открыл внук. Пальцем. Не ключом, братцы мои, а пальцем — ткнул в стекло телефона, и стоявший у обочины автомобиль, синий, чужой, мигнул фарами и крякнул, будто признал во мне хозяина. Я даже вздрогнул. Тридцать лет за баранкой отходил, а вот чтоб машина сама на палец отзывалась — до такого дожил только теперь, на восьмом десятке.

— Вот, дед, — говорит внук. — Каршеринг. Надо ехать — нажал, поехал. Приехал — закрыл, ушел. Семь рублей минута.

Семь рублей минута. Я эту цифру запомнил накрепко, потому что она мне потом всю ночь в ухо капала, как рукомойник.

А завел я это дело, скажу честно, из гордости. Из мелкой, братцы, копеечной гордости. Сосед мой, Гущин Аркадий Тимофеевич, купил себе «Ладу» и с той поры ходит по двору, будто ему во дворе памятник обещали. «Своя, — говорит, — машина. Не то что у некоторых — ни кола ни колеса». А «некоторые» — это, стало быть, я.

И вот я решил: покажу.

Внук уехал, а я через недельку, как все в телефоне вызубрил, вышел во двор при полном параде — кепка, плащ, ботинки со скрипом — и стал искать глазами машину. Гляжу — стоит. Синяя, красивая, боками лоснится. Ткнул пальцем. Крякнула. Сел — поехал.

Ехал я, врать не стану, хорошо. Руки-то помнят. Прокатился до рынка, купил редиску да свояку своему, Полуэктову, позвонил — небрежно так, между делом: «Я тут, — говорю, — на своей четырехколесной, дела кручу». Пусть знает. И обратно.

А вот тут, братцы, все и обвалилось.

Поставил я ее у своего подъезда. Честь честью. Тыкаю в телефон — «Завершить». А он мне красным: «Вне зоны. Завершение невозможно». Я еще раз. Он опять: невозможно. Я и так, я и сяк, я его и по стеклу глажу, и трясу — стоит на своем, железный лоб, как паспортистка в окошке.

А минуты капают. Семь рублей. Еще семь.

Позвонил внуку. Абонент, отвечает голос, недоступен. Дочери. Тоже недоступен — они там все, молодые, по ночам недоступные, будто нарочно от стариков прячутся.

И сел я на бордюр рядом с этой машиной. И задумался.

А в голове, братцы, страх ворочается — тяжелый, тупой, как булыжник в валенке. Машина-то не моя. Казенная. Общая. А ну как ее кто ночью пойдет да поцарапает? Или, чего доброго, укатит? С меня же и спросят. Семь рублей минута — это цветочки, а за угнанный автомобиль меня, старика, по судам затаскают, до внуков расплачиваться буду.

Нет уж.

И решил я ее сторожить. До утра. Пока молодежь не проснется и не выключит эту капель проклятую.

Сел на скамейку напротив, воротник поднял. Ночь. Собаки где-то. Прохожий один шел — я на него так глянул, что он через дорогу перебежал. Сторожу. Другой раз показалось — кто-то к дверце тянется; я как гаркну: «Не трожь казенное!» А это ветка. Тьфу.

Под утро уж и глаза слипаться стали. Я, чтоб не проспать вора, прилег прямо на капот. Теплый еще, зараза. Так и задремал — на посту, при исполнении.

Будит меня крик.

Открываю глаза — надо мной Гущин Аркадий Тимофеевич, лицо красное, руками машет, будто ветряк:

— Ты чего, старый пень, на моей «Ладе» разлегся?! А?! Всю ночь тут, что ли, валялся?

Я спросонья ничего понять не могу. Как — на твоей? Я казенную сторожу, синюю, каршеринговую… Оглянулся — а моей-то синей и след простыл. Уехала. Кто-то ее ночью честь по чести пальцем открыл да и укатил по своим делам.

А я, выходит, всю ночь сторожил соседскую. Гущинскую. Ту самую, которой он два месяца во дворе хвалился.

Вытащил я телефон дрожащей рукой. Гляжу в чеки. А там, братцы мои, черным по белому: аренда — двенадцать минут, девяносто шесть рублей. Оказывается, машина сама закрылась, как я из нее вылез. Еще вечером. Все. Никто с меня ничего не спрашивал. Некому спрашивать было.

Я ночь караулил долг, которого не было.

Теперь во дворе меня зовут не «некоторые». Теперь меня зовут — сторож. Гущин всем рассказывает: «Мою машину дед бесплатно охраняет, до того ей любуется — на капоте ночует». И, знаете, кланяется мне при встрече.

А я киваю. Что тут скажешь. Гордость свою я на чужом капоте оставил — там, видать, и лежит до сих пор, семь рублей минута.