Карта за седину

В Разводье дорог нет. Есть вода — и вода эта ходит.

Река тут не одна. Река тут распускалась на сто рукавов, на ерики, затоны, раскаты, на протоки без имени, и все они жили своей жизнью: за ночь ерик мог обмелеть, а там, где вчера бродили куры, к утру качалась лодка. Камыш стоял стеной, выше человека, и в нем ничего не разглядеть. Кто в Разводье вырос — тот воду читал. Кто не вырос — тот в ней и оставался.

Потому и держали тропников.

Тропник воду не читал — он ее ходил. Во сне. Ляжет затемно, закроет глаза, и тот, другой, сонный Тихон встанет и пойдет по ночной воде, по всем рукавам разом, узнает, где нынче глубь, где перекат, где коряга сторожит под самой гладью. А проснется — и рисует. Углем по бересте. Вот тебе тропа: держись знаков — дойдешь.

Только за каждую верную тропу платилось годами.

Тихон был молод с виду не по годам прожитым. Когда рисовал — прибавлялось. Утром ляжет парнем, встанет к полудню — а у висков седина, и спина день-другой не разгибается. Карта стоила лет. Трудная — пригоршню, легкая — чуток, но брала всегда. Тропники в Разводье до старости добирались годам к тридцати, а помирали молодыми стариками.

Была у Тихона береста. Чистая. Он ее не трогал — лет берег.

Хотел однажды, пока не сносился вовсе, уйти во сне в один затон. Тот самый, глухой, за Черными раскатами, где вода не отдает обратно того, что взяла. Туда ушла отцова лодка, когда Тихон был от горшка два вершка. Хотел хоть во сне дойти. Постоять. Поглядеть, как там отцу — тихо ли. А на такую тропу, на дальнюю, надо много лет зараз. Вот и копил. Как скупец монету.

На рассвете, когда туман лежал на воде парным молоком, прибежала Веснянка.

Без стука влетела. Платок на плечах, сама белее того тумана.

— Первушка, — выдохнула. — Мальчонка мой. С вечера в раскаты пошел, верши глядеть. Не воротился.

Тихон уже вставал.

— А ночью, — она давилась словами, — ночью вода перевернулась. Сверху идет, большая. К вечеру низины накроет. Все ерики перекинуло, никто не ведает, где нынче что. Утоп либо на островке сидит, ждет, а островка того к ночи и не станет...

Она не договорила. Да и чего тут.

Без свежей тропы в раскаты не сунешься — вода за ночь стала чужой, незнаемой; пошлешь людей наугад, и будет не один пропавший, а пять. Это все в Разводье знали с пеленок.

Он поглядел на свою чистую бересту. Она лежала на полке, свернутая, ждала. Отец ждал в ней — тот затон, та тихая глухая вода.

Потом поглядел в окно, где подымался туман и где-то в нем сидел на тающем островке чужой мальчонка.

— Будите, как солнце к закату пойдет, — сказал он мужикам, что столпились у двери. — Раньше не трожьте. И лодку держите наготове.

— Днем?! — ахнул кто-то. — Тихон, днем спать супротив солнца — это ж...

— Знаю, — оборвал он. — Дорого. Знаю.

Спать против солнца — все одно что плыть против большой воды. Тело не хочет, сон не идет, а ты лезешь в него силой, и он тебя за это грызет. Берет вдвое. Тихон лег, закрыл глаза. Снаружи галдели, где-то плакала Веснянка; он отпустил звуки, один за другим, как весла из уключин.

И пошел.

Он шел по воде, которой не было наяву, — по ночной, по сонной, что лежит под всякой явной водой, как подкладка под кафтаном. Большая вода ворочалась, мутная, злая, перекидывала протоки у него на глазах. Он запоминал. Тут глубь. Тут коряга. Тут, за третьим поворотом ерика, островок — с ладонь, с лопух, и на нем светлое пятнышко, живое, скорчилось в камыше.

Нашел.

И пошел обратно, считая повороты, вбивая их в память, как колья в берег.

Проснулся он к закату — и мужики, что сунулись будить, отступили. У лежанки сидел старик. Белый весь. Руки в венах, лицо в бороздах, и глаза — Тихоновы еще, молодые, на старом лице.

Он не дал им охнуть.

— Бересту. Уголь.

Рука дрожала. Он ее прижал к колену, чтоб не плясала, и рисовал другой — медленно, косо, но верно. Вот тропа. Держись знаков.

Нашли. К ночи, по самой кромке большой воды, привезли Первушку — мокрого, зареванного, с вершей в обнимку, из которой он так и не выпустил двух карасей. Живого.

Тихон сидел на мостках, свесив ноги к воде. Чистая береста лежала рядом. Он развернул ее, поглядел — долго — и свернул обратно.

Лет на нее уже не осталось. На дальний затон, на отца, на тихую воду — не осталось. Все ушло в сегодняшнюю тропу, в чужого мальчонку с карасями.

Он думал, будет горько.

А вышло — нет.

Веснянка подвела Первушку — поклониться, спасибо сказать. Мальчонка глядел снизу вверх на белого деда и дичился, не понимая, что этот старик нынче утром был парнем. Тихон потрепал его по мокрой макушке.

— Иди, — сказал. — Мамку не пугай больше.

Вода у его ног стояла тихо — большая, отступая, оставляла после себя блестящий ил и запах рыбы. Где-то за камышом, за Черными раскатами, был глухой затон, куда он так и не дойдет.

Пускай.

К живому дошел. А это, выходит, и есть самая верная тропа — та, в конце которой кто-то еще дышит.