Клавка, или Как я с говорящим ящиком за первое место в доме бился

Я, братцы мои, всю жизнь был человек справочный.

Это значит вот что. Соберется родня за столом, заспорят — в каком году клали нашу баню, или сколько верст до райцентра, или как звали того артиста, что в кино играл контуженного лейтенанта. Зашумят, руками замашут, а потом — раз, и все на меня. Кузьмич, рассуди. И я рассужу. Может, и совру. Но скажу так твердо, с таким, знаете, весом в голосе, что вся комната успокаивается и наливает чаю. Я в доме был вроде живой энциклопедии. В тапках.

И вот этого меня взяли и заменили.

Привезла дочь коробку. Ящичек с кулак, матерчатый, сверху дырочки, огонек синий. Поставила на комод, воткнула в розетку. «Пап, это Клава. Умная колонка. Спрашивай что хочешь — она все знает».

Все знает. Слыхали такое?

Первый день я на нее дулся и обходил стороной, как чужую собаку. А на второй — не удержался. Дай, думаю, испытаю. Наклонился к дырочкам и тихо, чтоб супруга не слыхала, спрашиваю: «Клава, а сколько будет семью восемь?» И она мне культурным женским голосом, без запинки: «Пятьдесят шесть». Я аж крякнул. Верно ведь, стервоза.

С того и пошло.

Супруга спросит, какая завтра погода, — раньше-то я в окно гляну, палец послюню и объявлю. А теперь она мимо меня — прямо к комоду: «Клава, дождь будет?» И Клава ей: будет, мол, к обеду, зонт возьмите. И жена зонт берет. Меня будто и нету. Тридцать лет я этот дом погодой снабжал, а тут пришла матерчатая коробка за четыре тыщи — и снабжает лучше.

Обидно, братцы. До нутра.

Стал я за ней следить. Как за конкурентом по службе. Внучка Аленка уроки делает, спросит у Клавы столицу какой-нибудь страны — я тут же в телефон, тишком, проверить: не соврала ли железяка. И, главное, ждал. Ждал, как рыбак поклевки: вот оступится, вот ляпнет не то — а я при всех ее и уличу. И встану опять на свое законное первое место.

А сосед мой, Ситников, все масла подливал. У него тоже такая завелась, только другой марки и, по его словам, поумнее моей вдвое. «Твоя, Кузьмич, попроще будет. Твоя — так, для щей».

Вот тут меня и заклинило.

Собралась родня. Повод — годовщина, гости, стол, холодец дрожит. И зять, Родион, возьми да похвались Клавой: спросите ее что угодно, она все как есть выложит. Гости оживились, стали спрашивать про рецепты да про артистов. А я сижу и жду свою минуту. Как охотник в кустах.

И дождался.

Встаю. Кашляю в кулак. «Позвольте, — говорю, — и я эту вашу умницу проверю. На серьезном вопросе». Все притихли. «Клава, — говорю громко, — а назови-ка мне столицу Австралии!»

Потому что я-то знал. Твердо знал. Сидней. Сроду был Сидней, я его еще по географии в школе помнил, город большой, у моря, чего тут думать.

А Клава помолчала секунду и своим спокойным голосом: «Столица Австралии — Канберра».

В комнате — тишина. Я ладонью по столу — хлоп! Холодец подпрыгнул. «Врет! — кричу. — Слыхали, граждане? Врет ваша железяка! Сидней там! С детства Сидней!» И оглядываю всех победно. Вот оно. Вот моя минута. Вернулся Кузьмич на первое место.

А внучка Аленка, не поднимая глаз, тихонько так в телефоне поковырялась и говорит: «Деда... Канберра. Правда Канберра. С тысяча девятьсот двадцать седьмого года». И показывает.

Лучше б она меня чем тяжелым.

Тишина сделалась такая, что слыхать было, как в колонке огонек дышит. Синенький. Зять в тарелку уставился. Гости заулыбались в сторону. А супруга вздохнула — тем самым вздохом, каким тридцать лет провожает все мои начинания. И налила мне чаю. Как проигравшему.

Ночью я не спал.

Встал, дошел до комода в одних носках, как жулик. Постоял. И тихо-тихо, чтоб никто, наклонился к дырочкам. «Клава, — шепчу, — ты это... не серчай. А расскажи-ка мне еще разок. Про Австралию. И про Америку заодно. И реки давай, самые которые длинные».

И она мне все выложила. Терпеливо. Без насмешки. Всю ночь мы с ней, братцы, просидели — я в носках, она с огоньком.

А наутро вышел я во двор к Ситникову. И как бы между прочим: «А знаешь ли ты, сосед, что столица Австралии вовсе даже Канберра? С двадцать седьмого года. А самая длинная река — Нил, а не что ты там думаешь». Ситников рот раскрыл. Уважает.

Так и живу теперь. Опять первый на весь двор по учености. Опять ко мне за справкой ходят.

Только справку эту, братцы мои, я по ночам у матерчатой коробки выпрашиваю. Шепотом. В носках. И выходит, никакой я больше не справочник, а так — при ящике состою. Вроде громкоговорителя на веревочке. Клава скажет — а я во двор вынесу.

Зато с весом в голосе. Этого у меня не отнять.