Красные фары на трассе

Ночного заправщика выдает не форма и не запах солярки. Выдает привычка: я машины узнаю по звуку раньше, чем увижу.

У одних мотор скребет, будто камни в ведре ворочают. У других мурлычет, сыто. Есть фары честные — светят и светят. А есть, знаете, с прищуром: подъедет такая на дальнем свете, притухнет — и стоит, смотрит. Не на колонку смотрит. На тебя.

Семь лет я стою в ночную на этой АЗС. Трасса М3, между Витебском и глушью, где деревни называются так, что городской язык сломает: Копти, Шумилино, Оболь. Днем тут поток, фуры, дачники. А после полуночи — пусто, как в брошенном доме. Только я, керосиновый свет над колонками, кофе из автомата (дрянь кофе, но горячий) и радио.

Радио — это святое. Без него ночью с ума сойдешь. У меня старая «Океан» на подоконнике, ловит одну волну, и ту через раз. В ту ночь сквозь треск пробилось ДДТ, и я даже кофе отставил. «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами». За стеклом лило так, что дорога расплылась в масляные полосы. «В лужах разлетаются птицы с облаками». Ну прямо про меня, думаю. Про мою будку, про мою осень.

Женщина появилась под козырьком автобусной остановки часов около двух. Остановка та — метров двести от меня, через дорогу, ржавая, ветром ее насквозь продувает. Автобусов там ночью не бывает, все это знают. А она стояла. В светлом платке, прижав к себе сумку, и смотрела на трассу — ждала попутку. Обычное дело в наших краях. Девчонки с фабрики, доярки, кто со смены, кто к матери в соседний район. Ловят машину, садятся к первому встречному. А куда деваться, автобус один в сутки.

Первый раз красные «Жигули» проехали в половине первого. Я и внимания не обратил. Красная «копейка», грязная по самые стекла, каких на трассе сотни.

Второй раз — через полчаса. Уже с той стороны. Медленно так, будто искал что.

А в третий раз он подъехал к колонкам ко мне.

Опустил стекло. Человек как человек — лет сорока, кепка, лицо простое, доброе даже. Улыбнулся.

— На двадцать зальешь? — говорит. — Девяносто второго.

Я залил. А он не уезжает. Сидит, курит, смотрит через дорогу — туда, на остановку, на женщину в платке. И меня будто не замечает.

— Сыро сегодня, — говорю я, чтоб не молчать.

— Сыро, — соглашается он ласково. И, кивнув на остановку: — Стоит вон, мокнет. Не дело это. Подвезу, мне по пути.

Вот тут у меня под ребрами протянуло холодом. Не знаю почему. Слова добрые, лицо доброе. А по хребту — мороз.

Потому что я вспомнил, о чем весь год шептались на трассе. Дальнобойщики, гаишники, бабки на переездах. Что вдоль этой самой дороги, от Витебска и дальше, который год пропадают женщины. Сядет такая к попутке — и все, нет ее. Ни в реке, ни в лесополосе долго не находят. А кого нашли — тех задушили. И машина, говорили, у него будто бы красная. И самое страшное: за эти смерти уже успели человека расстрелять. Не того. Совсем не того — тот на зоне сгинул безвинно, а этот, настоящий, все катается. Спокойный. По пути ему.

— Может, милицию вызвать? — брякнул я. Сам не знаю, зачем. — Одна, ночью, мало ли…

Он перевел на меня глаза. Медленно. И улыбка с лица не сошла, только в глазах ее не стало.

— А чего милицию, — говорит тихо. — Я ж по-доброму. Довезу до дома. Ты, парень, свою колонку стереги. Тут по ночам всякое ходит.

Завел мотор. И покатил через дорогу — к остановке.

Я смотрел, как красные «Жигули» подрулили к козырьку. Как открылась дверца. Как женщина нагнулась к окну — спорила, кажется, качала головой. Дождь хлестал по стеклу моей будки, «Океан» хрипел: «Осень, я давно с тобою не был». Я схватил телефон — а он в такую грозу не ловил, ни одной палки.

Женщина села в машину.

Красные огни мигнули и ушли в темноту, в сторону Оболи, где нет ни фонарей, ни постов, одни поля до самого горизонта.

Я звонил в милицию сорок минут, пока пробился. Приняли вяло: мало ли, села к знакомому. Номер? Не разглядел я номер, грязный весь. Приметы? Красная «копейка», кепка, лицо доброе. Таких, сказали, полстраны.

Под утро дождь стих. И красные «Жигули» проехали мимо АЗС еще раз — обратно, в сторону города.

Один. Без женщины. Чистый уже, вымытый дождем до блеска.

Он притормозил напротив моей будки. Опустил стекло. И — я до сих пор это вижу, стоит закрыть глаза, — приветливо мне кивнул. Как старому знакомому. Как человек, у которого просто была работа, и он ее сделал.

А потом уехал. И «Океан» на подоконнике в последний раз, сквозь треск, прохрипел мне про плачущее небо под ногами.

Я в ту ночь уволился. Но вы не думайте, что это помогло. Красные фары мне и теперь снятся. И спокойный голос: «Тут по ночам всякое ходит».