Кто звонил в дверь

Звонок раздался в час ночи.

Глеб проснулся — нет, не проснулся, а как бы включился, как старый телевизор с плохим контактом. Реальность мерцала, становилась чёткой, снова плыла. Звонок старый, советский, надоедливый — такие ещё встречаются. Два коротких. Пауза. Один ещё.

Встал. Прошлёпал.

Глазок. Площадка в темноте. Лампа накрыл мрак — неделю назад перегорела, он забыл (как всегда забывает). Ничего не видно, даже лестница слилась с тенью. Никого.

Постоял, слушал. В подъезде тихо так, что слышно, как в квартире ниже течёт кран — кап, кап, кап. Вернулся в кровать.

Десять минут — и снова.

Два. Пауза. Один длинный.

Глеб подошёл, отворачивая от одеяла окоченелые ноги. Глазок — пусто. Рука сама собой потянулась к замку, потом остановилась: нет, не открывать. Может, и хорошо, что не открыл (потом даже не смог объяснить, почему именно тогда испугался). Спросил сквозь дверь:

«Кто?»

Ничего.

«Кто там!?»

Тишина. Не просто тишина — её можно было потрогать, холодная, липкая. Глеб прижал ухо к дверному полотну. Дерматин холодный под щекой, внутри вата, под ватой металл. Молчит. Ни шагов, ни дыхания, ни малейшего звука.

Включил свет в подъезде — щиток висит в прихожей, он дёрнул рубильник. За дверью вспыхнула лампочка (значит, не перегорела? странно, почему же не горела-то?). Опять в глазок: лестница, перила, облупившаяся краска. Свет жёлтый, казённый, как в советских общежитиях.

Никого.

Но на коврике — записка.

Добрый кусок времени Глеб смотрел на этот листок, не шевелясь. Блокнотная бумага, в клетку, согнутая вчетверо. Белое пятно на коричневом коврике. Сквозь глазок хорошо видно.

Открыл дверь.

Пахло как обычно: кошки, сырость, сосед варил борщ. Лампа светила ровно. Глеб подхватил записку, быстро огляделся — лифт наглухо заперт, лестница туда-сюда пустая, ни единого звука. Нормально. Забежал обратно, два замка, цепочка — клик, щелчок.

Развернул.

Почерк мелкий, аккуратный, незнакомый. Синяя шариковая. Одна строчка:

«Не открывай дверь в третий раз.»

Перечитал. Перевернул — с другой стороны пусто. К свету поднёс — обычная бумага, обычные чернила, ничего особенного. Понюхал — зачем-то понюхал — ничем не пахнет.

На стол положил. Рядом с кружкой и солонкой остывшего чая, который позавчера выпивал из нечистоплотности.

Сел. Посидел.

«Ладно», — произнёс вслух, хотя в груди как будто что-то сломалось, дёрнулось, как жаба на рыболовном крючке. Глеб был из тех, кто говорит «ладно» вместо того, чтобы кричать.

Третий звонок — ровно в 01:47.

Один длинный. Без перерывов. Звонок тянулся и тянулся — пять, десять, пятнадцать секунд. Кнопка зажата. Держат. Знают, что он дома. Знают, что бодрствует. Просто знают.

Встал.

Подошёл.

Кнопка-глазок.

На площадке стоял мужик.

Тёмная куртка, зимняя, обычная. Капюшон придавлен. Лицо — сквозь объектив искажается, но видно — обычное. Сорок лет, может пятьдесят, небритый, прямо смотрит в глазок, прямо на Глеба.

Звонок замолчал. Парень отпустил кнопку. Стоит.

Глеб не дышал.

Мужчина наклонился ближе к двери, ещё ближе, и Глеб через линзу увидел нечто такое, от чего в ногах начало подкашиваться.

Лицо у него было Глебово.

Его. Та самая родинка над левой бровью, шрам на подбородке с третьего класса (велосипед, асфальт), те же наваленные глаза — серые, немного навыкате. Но старше. Года на двадцать? На пятнадцать? Кожа в морщинах, грубая, опухшая, и взгляд — взгляд человека, который живёт с тем, что не хочет знать.

Поднял руку. Ладонь вперёд — стоп.

Не открывай.

Опустил.

Повернулся и прошёл вниз по лестнице. Шаги размеренные, обычные, каблуки по бетону — щёлк, щёлк. Тише. Совсем тише.

Молчание.

Глеб стоял у двери, и в ногах гудело, во рту высохло до боли. На столе — записка с мелким почерком.

Не открыл.

Как не открыл.

Утром, часов в семь (ноябрь, в семь всё ещё темь, фонари горят), вышел. На площадке порядок. Коврик на месте. Лампа работает. Лифт скрипит, как всегда.

На перилах — царапина. Свежая, длинная, от второго этажа до первого, вся поручень, словно кто-то вёл ногтем или ключом. Или то, чем обычно не чертят.

Спустился к подъездной двери. Открыл.

Переулок в снегу. Ночной, ровный, никем не тронутый.

Следов нет.

Не одного следа. Ни к подъезду, ни от подъезда. Снег выпал часов в одиннадцать — Глеб видел в окно, как он начал падать, медленно, без торопливости. С одиннадцати вечера до утра — ни одного человека в подъезде. Ни входило, ни выходило.

Вернулся. Записка на столе лежит. Взял, перечитал.

«Не открывай дверь в третий раз.»

Почерк знакомый. Мелкий, аккуратный.

Свой.

Сравнил с блокнотом со шкафа — та же «д» с длинным хвостом, та же «р» с круглой петлёй, одно к одному. Его рука. Его чернила. Его почерк.

Сел на табуретку. Долго смотрел на дверь. Два замка, цепочка. На глазок, сквозь который смотрели — с обеих сторон сразу — одни и те же серые, навыкате глаза.

Что будет завтра ночью — не знает.

Но записку не выбросил.