Кукушка, или Как Тимофей Ерохин деревне время выправлял

Кукушку Тимофей Ерохин привез из района в мешке из-под комбикорма. Чтоб не завидовали раньше срока.

Часы были стенные, с гирьками на цепочках, с домиком, и в домике — дверца. За дверцей жила птица. Четырнадцать рублей двадцать копеек. Тимофей выложил их в райпо не моргнув глазом, хотя дома, бывало, за рубль с Насти три дня стружку снимал.

Повесил на кухне, промеж рукомойника и календаря. Подтянул гирьки. Сел на табурет. И стал ждать.

В четыре часа дверца — щелк. Выскочила птица, деревянная, крашенная синькой, и заорала: ку-ку, ку-ку, ку-ку, ку-ку. Четыре раза, ровнехонько. И обратно в домик.

Настя ахнула. А Тимофей просидел так до пяти, не шелохнувшись, будто на чужой свадьбе. В пять птица вышла снова. Все сошлось.

— Вот это, — сказал он тихо, с уважением, — точность. Это тебе, Настасья, не по петуху жить.

С того часа Тимофей и заболел временем.

Выверял он кукушку по радио. Была у него на стене черная тарелка, и в тарелке той аккурат в полдень пикало: пи-пи-пи-пиии. «Московское время — двенадцать часов». Тимофей под эти пиканья замирал, ловил последний писк, как рыбу под корягой, и переводил стрелки. Раз, другой, третий. Пока не выучил кукушку идти минута в минуту с самой Москвой.

А выучил — понес в народ.

Первым попался у колодца дед Пахом. Стоял, ведро цеплял.

— Пахом Игнатьич, а времечко-то у тебя которое?

Дед задрал бороду к солнцу, прищурился.

— Дык обеденное. К обеду, стало быть.

— «К обеду»! — Тимофей аж крякнул. — А точно?

— Куда уж точнее. Пузо бурчит.

— Пузо! — Тимофей развел руками, будто ему всю жизнь объясняли, а он только теперь понял, с кем живет. — Человек, Пахом, на Луну скоро полетит. По секундам все, по науке. А ты — пузо. Стыдоба.

Дед подумал.

— А чего мне на Луне-то делать, — говорит. — Я и тут, у колодца, неплохо стою.

Вот на этом самом месте у них и вышел спор. Долгий. О смысле, значит, жизни — прямо у колодца, при полном ведре.

Тимофей доказывал, что без точного времени человек — не человек, а так, тварь бессловесная, живет по солнышку да по петуху, и оттого во всем отсталость. А дед Пахом гнул свое: что солнце-де на небе триста лет висит и не опаздывало ни разу, а Тимофеева синяя птица — тьфу, деревяшка на гирьке, сегодня есть, завтра гиря оборвется.

— Оборвется! — кипятился Тимофей. — Да у меня по ней вся Москва сверяется!

— Ну и пущай сверяется. Тебе-то с того навар какой?

Навару не было. Была одна гордость. Но гордость, братцы, — она хуже навара, за нее человек и в петлю, и в дураки.

Стал Тимофей деревню на свое время переводить. Кого ни встретит — сразу: «А у тебя отстают на семь минут, я мерил». Бабам у магазина объявил, что открытие теперь в девять ноль-ноль по кукушке, а не «как продавщица встанет». Клубному киномеханику Кольше внушил: сеанс — ровно в восемь, и ни секундой позже, культура это или где.

И, что удивительно, поверили. Кукушка — она ведь синяя, крашеная, из района. Ей верили больше, чем солнцу. Солнце — оно ничье, а кукушка — Тимофеева, при хозяине.

Неделю деревня жила по Ерохину. Доярки на дойку шли по кукушке. Кино крутили по кукушке. Автобус ждали по кукушке — и, надо сказать, автобус первым и заартачился.

Потому как приехала из района комиссия. По надоям. И с комиссией — учителка новая, Валентина Сергеевна, из городских, с часиками на тонком ремешке.

Собрались в клубе. Тимофей — в первом ряду, при галстуке, весь из себя хронометр. И только начали — глядь на его руку, потом на свои часики.

— Товарищ, — говорит Валентина Сергеевна вежливо, — а у вас часы спешат. На семнадцать минут.

Тишина.

В клубе стало так тихо, что слышно было, как под полом мышь думает.

— Это как — спешат, — сказал Тимофей медленно. — Это у кого спешат.

— У вас. У меня радиосигнал, я утром сверяла.

— И у меня радио. Тарелка. Пи-пи-пи.

— Значит, вы поздний писк ловите. Надо по последнему, точному.

Тимофей сидел прямой, как гиря на цепочке. В груди у него что-то дернулось и оборвалось — вроде той самой гирьки. Семнадцать минут. Целую неделю вся деревня доила, крутила кино и встречала автобус на семнадцать минут раньше, чем весь остальной, будь он неладен, Советский Союз.

Доярки на него оглянулись. Дед Пахом с задних рядов крякнул — сладко так, отомщенно.

И надо бы Тимофею повиниться. Встать да сказать: виноват, мол, недоглядел за синей птицей.

А он встал — и сказал другое.

— Значит, — говорит, — так, граждане. Значит, это не я спешу. Это Москва отстает.

И сел. И руки на груди сложил.

Валентина Сергеевна поморгала и ничего не ответила — не нашлась. А деревня, между прочим, так на Тимофеевом времени и осталась. На семнадцать минут впереди всей планеты. Уж больно понравилось людям, что хоть в чем-то, а мы — первые.