Курс на понижение

Молодость никто не считает, пока она есть.

Артем это усвоил в двадцать четыре, стоя в очереди в клинике «Хронофонд» на Большой Покровской — между беременной девчонкой (эти сдавали дорого, но осторожно) и мужиком лет шестидесяти, который, наоборот, пришел покупать. У мужика был хороший костюм и плохое лицо. Такое лицо бывает у тех, кто понял цену времени поздно.

Процедуру в народе звали «перелив». Официально — «трансфер биологического возраста, добровольный, сертифицированный». Работало просто, как все гениальное и страшное: у одного взрослого забирают годы, другому взрослому — отдают. Не память, не опыт, только тело. Часы, которые тикают внутри клеток. Донор старел, реципиент молодел, а посередине стоял «Хронофонд» и брал свою комиссию.

Артем был донором.

А кем еще быть, если ты курьер, снимаешь комнату у метро «Горьковская», и на тебе висят три кредитки, которые ты набрал по глупости — телефон, куртка, тот дурацкий уик-энд в Сочи с девушкой, которая ушла раньше, чем кончилась рассрочка?

Тело — единственный актив, который у него был. И оно, как назло, было отличное. Двадцать четыре чистых, здоровых года. Печень не пропита, сердце ровное, анализы — картинка. Оценщик в «Хронофонде» смотрел на его выписку почти нежно.

— Хороший материал, — сказал он. Не «вы хороший человек». «Материал».

Первый раз Артем продал два года. Испугался — думал, проснется стариком. Не проснулся. Вышел из клиники, глянул в зеркало лифта: тот же он, только у глаз чуть суше кожа, да пара волосков на виске — не седых даже, а будто выцветших. Двадцать шесть на вид. Ерунда. А на карту капнуло — минус двадцать тысяч долга. Одна кредитка закрыта.

Он шел по набережной и смеялся. Вот же дурак был. Держался за какие-то годы, которых даже не замечал.

Потом стало проще. Как все, за что берешься второй раз.

Еще три года — под Новый год, чтобы закрыть вторую карту. Потом два — на новый скутер для работы, старый сдох. Он торговался. Он знал курс наизусть: в декабре годы дороже, весной дешевле, за неделю до сессии студенты обваливают рынок. Он стал разбираться в собственной жизни как в валюте.

К лету на вид ему было под сорок. По паспорту — двадцать четыре. Девушки в приложениях писали: «а фотка старая?», он отвечал «нет» и удалял переписку. В зеркале жил чужой мужик — усталый, с залысинами, с той рыхлостью под подбородком, которую не берет спортзал, потому что это не жир. Это годы. Точнее, их отсутствие.

Долгов почти не осталось.

Зато осталась мать.

Вот про нее Артем «Хронофонду» не говорил. И себе старался не говорить. Люба — так ее звали все, и он с детства звал по имени, дурацкая семейная привычка — жила в Дзержинске, в двушке на девятом этаже, и последний год кашляла. Не простудно. Тяжело, с отдачей куда-то в спину. Он гнал мысли. Курьер не имеет права болеть, а сын не имеет права думать, что мать смертна.

В августе ее положили.

Он приехал в областной онкоцентр под вечер, еще в форме, с термосумкой за спиной — прямо со смены. Врач, женщина с добрыми и оттого невыносимыми глазами, объясняла долго. Суть Артем выхватил сразу, потому что теперь понимал такие вещи телом.

— Есть протокол, — сказала врач. — Организм не тянет химию, слишком изношен, слишком мало ресурса. Но с недавних пор при таких случаях применяют возрастной трансфер. Медицинский, не косметический. Мы вливаем реципиенту донорские годы — и тело получает запас прочности, чтобы выдержать лечение. Донором может быть родственник. По совместимости вы, сын, — идеально.

Артем кивнул. В груди у него разжалось что-то, месяцами сжатое. Вот оно. Вот зачем все. Вот куда он копил, сам того не зная: не долги закрывал — тренировался. Он умеет отдавать годы лучше всех в этом городе. Он сейчас отдаст. Хоть десять. Хоть двадцать. Пусть будет старик, плевать, лишь бы Люба кашлять перестала.

— Берите сколько нужно, — сказал он и уже начал стягивать куртку, будто прямо тут, в коридоре.

Врач посмотрела в его карту. В ту самую, из «Хронофонда», — они же теперь в одной системе, медицина и коммерция, все слито в один реестр.

И вот тут ее добрые глаза сделались осторожными.

— Артем… — она листала экран. — У вас за полтора года семь трансферов. Совокупно вы старше паспортного почти на пятнадцать лет. Ваш биологический возраст — тридцать девять. Резерв… — она подбирала слово, как подбирают камень, чтоб не поранить, — резерв выработан. Система вас пометила: «донор, ограниченно годен». Забрать у вас годы для матери — значит увести ваше тело за красную черту. Это не спасение. Это два трупа вместо одного.

Тишина.

Артем стоял в больничном коридоре, где пахло хлоркой и чьим-то остывшим ужином, и медленно понимал простую бухгалтерию. Те годы, которые сейчас нужны матери, — они у него были. Все до одного. Он их не потерял, не пропил, не проиграл. Он их продал. По прейскуранту. Незнакомым людям в хороших костюмах с плохими лицами.

Его молодость сейчас ходила по Нижнему в чужих телах. Грела чью-то печень, разглаживала чьи-то морщины. И выкупить обратно было нельзя — не потому что дорого. А потому что тот, кто купил чужие годы, не продаст их назад ни за какие деньги. Он ведь тоже покупал не для баловства. Он тоже кого-то спасал. Или просто боялся, как тот мужик из очереди, поздно понявший цену.

Все все сделали по правилам. Никто никого не обманул. Курс был честный, договоры — законные, комиссия уплачена.

Просто оказалось, что молодость — единственная валюта, которую нельзя занять обратно. Ты либо держишь ее в руках, дурак, не понимая, что держишь, — либо разменял, и все, касса закрыта.

— А если купить? — тихо спросил Артем. — На рынке. Донорские. Для нее.

— Можно, — кивнула врач. — Курс на этой неделе — тридцать одна тысяча за год. Ей нужно минимум восемь.

Восемь лет. Двести пятьдесят тысяч.

Ровно столько, сколько он за полтора года выручил, продавая свои. Только те деньги давно ушли — в кредитки, в скутер, в тот сочинский уик-энд с девушкой, чьего лица он уже не помнил.

Он вышел на улицу. Сентябрьский вечер, набережная, огни на другом берегу дрожат в воде. Мимо шли молодые — толпами, беспечно, расплескивая свои годы, как воду из ведра, и ни один не знал, что несет в себе целое состояние.

Артем достал телефон. Открыл приложение «Хронофонда». Ввел в поиск: «купить, срочно, донор от 30 лет».

Пальцы дрожали. На вид ему было тридцать девять. По паспорту — двадцать четыре. А внутри — ровно ноль. Пустая касса.

Он смотрел на курс, который мигал и полз вверх, как всегда к ночи, и впервые за полтора года по-настоящему считал свои годы. Те, которых больше не было.