Мебель старого Ларса

Морская акустика. Марит занималась этим — записывала голоса китов в Норвежском море. Работа, которая сначала кажется романтичной, потом люди начинают спрашивать: вы, то есть, реально целый день воду слушаете? Да. Целый день. И ночь. Киты издают звуки на частотах, которые человеческое ухо ловит на самом краю. Некоторые вообще ниже — не слышишь, но тело чувствует; вибрирует в ребрах, как небольшое землетрясение внутри.

Ноябрь. Берген.

Город был мокрый. Деревянный. Зажат меж гор и фьорда, и кажется, что дождь здесь идет не триста дней в году, а постоянно, просто иногда делает вид, что прекратился. Местные — они привыкли. Марит нет. Каждый раз, когда вода капала откуда-то из неба, она замечала. Возможно, из-за того, что приехала из другого места. Может, просто потому что замечала всё.

Дом нашла через сайт. Старый, деревянный, в Нордне — подозрительно дешево, если честно. Хозяйка по телефону объяснила (женщина лет пятидесяти, голос спокойный, без особых интонаций): строение стояло пустым два десятилетия, с тех пор как умер дядя Ларс. Никто туда не селился.

— Почему? — спросила Марит.

— Дядя был... своеобразным.

Это было осуждение в норвежской упаковке; Марит это поняла и всё равно въехала.

Внутри — запах дерева и ещё чего-то; кислое, дубленое, старое. Мебель оставалась после Ларса: стулья с обивкой (тяжелые, непомерно удобные, слегка плюшевые), торшер с абажуром из материала, похожего на пергамент, полки с книгами в ручных переплетах. Всё добротно, крепко, вышло из моды лет пятьдесят назад и не собиралось возвращаться.

Работала. Вешала гидрофоны, обрабатывала записи, надевала наушники по вечерам. Киты пели свои песни — низкие, протяжные, похожие на металлические стоны. Между ними прорывалось всякое: треск, когда лёд трещит; гул; однажды даже музыка. Далёкая, как будто из соседней комнаты, которой нет. Рыбацкая шхуна, видимо; на её радио пел голос по-русски: «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами...» Смешно совпало. Берген и в самом деле плакал каждый день.

На третьей неделе она присмотрелась к абажуру. Материал имел структуру — поры. Не похоже на ткань. На кожу. Человеческую кожу, если уж быть откровенной.

Смеялась над собой. Нервы, мало света, слишком много времени в наушниках. Но взяла скальпель (из полевого набора; привычка) и срезала микрообразец с внутренней стороны, где не видно. Отправила в лабораторию в Осло.

Девять дней. После этого пришёл результат.

Человеческая кожа. Homo sapiens. Мужчина, примерно сорок-шестьдесят лет на момент смерти. Выделка профессиональная; не любительская, не полусумасшедшая, а настоящая, мастерская работа.

Марит позвонила хозяйке.

— Ларс работал таксидермистом, — та сказала (после долгой паузы, которая длилась слишком долго). — Чучела для музея в Бергене.

— На мебели кожа от него?

— Какая кожа?

Марит объяснила. Всё объяснила.

Хозяйка приехала через час; лицо белое, как бумага. Они проверили: стулья — та же кожа; переплеты — та же; перчатки в ящике — та же. Ларс ничего не покупал. Делал сам. Срезал, выделывал, обрабатывал, крепил.

Полиция. Эксперты. Они копали во дворе (нашли немного; Ларс был педантичен). Соседи припомнили подробности: он ездил. Часто. На фургоне, старом, ржавом. Возвращался поздно. Иногда мешки тащил из машины — тяжелые, странной формы.

— Мы думали, это для чучел, — вспоминала старая соседка. — Шкуры. Животные.

Кладбища. Ларс навещал кладбища. По GPS-логам из архива страховой компании установили: двенадцать кладбищ в двух сотнях километров от Бергена; дважды в месяц; двадцать лет. Дважды в месяц. Двадцать лет.

Но даже это не объясняло всего. Три образца дали разный результат: два от давно погребённых; один — нет. Один был свежим. Относительно.

Полгода расследования. Потом дело закрыли. Ларс был мёртв; жертвы не идентифицированы; мебель конфискована.

Марит уехала из Бергена. Вернулась к китам. Но в записях глубоководных частот, когда слушает, иногда слышит звук, который туда не относится. Не кит. Не льдина. Не двигатель. Скрип. Как будто человек сидит в кожаном кресле и медленно — очень медленно — раскачивается в нём. На протяжении двадцать лет.

Кот, норвежский лесной (жил в саду того дома), никогда не входил внутрь. Сидел у порога. Иногда скреб когтями дверь. Не чтобы войти. Чтобы предупредить — вот это важно помнить.