Мед забытого лета

Пчелы у Ждана были не золотые. Обычные — темные, злые к чужим, сонные к своим. Золотым был только мед.

Он тек из сот густой, как смола, и светился даже в тени. Ждан цедил его в глиняные горшки, запечатывал воском и ставил в холодный погреб, где пахло землей и прелой мятой. Каждый горшок подписывал углем. Не именем — числом. Сколько лет тому, кто съест.

Потому что мед лечил. Любую хворь, любую рану — хоть волчий укус, хоть родильную горячку, хоть кашель, что выгрызает грудь изнутри. А брал за это лето.

Одно теплое лето из памяти. Целиком. С земляникой в берестяном туеске, с грозой над скошенным лугом, с тем, как пахла шея любимого человека в июле, когда пот и трава и что-то еще, чему нет названия. Съел ложку — и лета как не было. Осталась дырка, теплая по краям, и ты даже не помнишь, что там было. Знаешь только, что было хорошо. И что теперь — нет.

Ждан своих лет давно не считал. Он их пропил. Не в кабаке — тут, у бортей, ложкой, зимними ночами, когда мороз брал за хутор и рвал раны, полученные еще в те годы, о которых он тоже забыл. Сорок ему? Шестьдесят? В памяти у него была одна долгая зима. Череда зим, если честно. Ни одного лета.

Вот почему он не боялся холода. Ему нечего было терять из теплого.

Постучали за полночь.

Стучали не так, как стучат прохожие или барышники за воском. Так стучат, когда стучат уже последним, что осталось. Ждан снял с крюка лучину, отодвинул засов.

Мужик. Мокрый по пояс — где-то шел через болотину, не разбирая брода. На руках — сверток. Из свертка торчала бледная детская пятка, синеватая, неживого какого-то цвета.

— Ты бортник, — сказал мужик. Не спросил. — Который медом.

— Который медом, — согласился Ждан и посторонился.

Звали мужика Ратша. Дочку — Веснянка. Пять лет, горячка третьи сутки, деревенская знахарка развела руками, а поп сказал — молись да готовь домовину. Ратша не стал ни того, ни другого. Ратша пошел через ночной лес к бортнику, про которого шептались, что тот берет странную плату.

— Сколько бы ни просил, — сказал он, ставя девочку на лавку у печи. — Все дам. Корову. Избу. Себя в кабалу.

— Мне это без надобности, — Ждан присел, откинул с детского лба мокрую прядь. Жар шел от нее, как от угольев. — Слушай сюда, и слушай хорошо, а то потом волком выть будешь.

И он рассказал. Про мед. Про лето.

Ратша слушал, и лицо у него делалось все темнее.

— Она забудет лето, — повторил он глухо. — Какое?

— А вот тут беда. — Ждан почесал бороду. — Не мы выбираем. Мед выбирает. Возьмет самое теплое. Самое лучшее, что у ней в памяти есть. Такое у него правило, у меда. Ему сладкого хочется.

Мужик молчал долго. За окном тянул ветер, где-то ухнула сова, и от этого «ух» девочка на лавке вздрогнула, забормотала. Ждан разобрал одно слово. «Мамка».

— Прошлым летом, — сказал вдруг Ратша, и голос у него треснул пополам. — Прошлым летом жена померла. В сенокос. Веснянка при ней была все время, до последнего. Они землянику вместе... — Он замолчал. Сглотнул. — Это ж ее единственное лето с мамкой. Она других-то и не помнит, мала была. А это помнит. Все лето помнит.

Вот оно.

Вот за что мед возьмется в первую очередь. За самое сладкое. За мать.

Ждан встал, отошел к окну. Постоял, глядя в черноту, где не было видно ни зги — только собственное отражение в мутном пузыре стекла: борода, впалые щеки, чужой усталый старик.

— Значит так, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть один способ. Дрянной. Но есть.

В горшок он положил столько меда, что хватило бы поднять и взрослого. Половину съел сам.

— Ты чего?! — дернулся Ратша.

— Молчи. — Ждан жевал, морщась; мед был приторный до тошноты, до слез. — Мед берет с того, кто ест. Возьмет лето — так с обоих сразу, с меня и с нее, поровну на двоих. Ей — половину боли. А у меня... — он усмехнулся, и усмешка вышла кривая, — у меня все равно ни одного теплого в закромах не осталось. Что с пустого взять. Пусть подавится.

Он не сказал главного. Что мед, не найдя у него лета, возьмет последнее, что есть. Возьмет эту ночь. Само это дело — как он сидел, как решал, как отдал. Завтра он проснется и не будет знать, отчего у него в груди ноет и отчего на столе лишний горшок из-под меда, вылизанный дочиста.

Остаток он дал девочке. С ложки, по капле, разжимая горячечно стиснутые зубы.

К рассвету жар спал. Веснянка открыла глаза — ясные, живые, и первым делом спросила есть. Ратша плакал, не стыдясь, размазывая слезы кулаком, как маленький.

— Мамка землянику любила, — сказала девочка сонно. — Мы с ней летом целый туесок...

Ратша замер.

— Помнишь? — прошептал он.

— Ага, — Веснянка зевнула. — А че?

Ниче. Помнила. Мать помнила — грозу, и луг, и запах шеи в июле. Мед взял мало, взял пополам, а половину недобрал — потому что второй едок оказался пустой, как рассохшаяся бочка.

Они ушли на рассвете. Ждан стоял у бортей, смотрел, как темные его пчелы выползают на леток, греются на первом солнце.

Солнце. Теплое.

Он чувствовал его лицом и не помнил, чтобы когда-нибудь чувствовал такое раньше. Странное. Хорошее. В груди при этом что-то ныло — тупо, ровно, будто он вчера сделал что-то важное и забыл что.

На столе стоял лишний горшок. Пустой, вылизанный. С цифрой углем, которую он не помнил, как выводил.

Ждан пожал плечами. Отнес горшок в погреб. Наверное, приходил кто-то. Наверное, вылечился.

Наверное, все было хорошо.

Он так и не узнал.