Медвежья лапа

Меня зовут Валентина Егоровна, и тридцать один год я сижу в третьем зале краеведческого музея города Бирюзовска. На стуле с продавленной подушкой. С вязанием на коленях. С видом человека, которому вверено сокровище.

Сокровище — вот оно, под стеклом. Самородок.

«Медвежья лапа». Так его прозвали еще в тридцатые, когда старатель по фамилии Кочубей выковырял его из речного песка и, по легенде, три дня боялся кому-нибудь показать — думал, засмеют или отберут. Формой самородок и правда напоминал медвежью лапу: пять неровных отростков, тяжелый, темно-желтый, с этакой зеленцой по краям, будто его окунули в старое масло. Настоящее золото, между прочим, никогда не блестит как елочная игрушка. Оно спокойное. Матовое. С характером.

Я это к чему.

За неделю до «Ночи музеев» — а у нас в этот вечер весь город приходит, от мала до велика, и буфет ставят, и Анжела в кокошнике водит экскурсии, — я, как обычно, протирала витрину. Тряпочка, «Секунда» из пульверизатора, круговое движение. И рука моя замерла.

Самородок блестел.

Не так, как всегда. Ярче. Наглее. Будто помолодел лет на восемьдесят и сходил в парикмахерскую. Я, грешным делом, сперва решила — глаза. Годы, катаракта, то-се. Протерла очки подолом. Посмотрела снова.

Блестит.

А главное — лежал он неправильно. Понимаете, за тридцать лет под ним, на бордовом бархате, вытопталось пятнышко. Светлый прямоугольник, куда пыль не садится, потому что накрыто. Так вот этот прямоугольник был БОЛЬШЕ самородка. По краям — миллиметра на три — тянулась старая, законная тень. А сам экспонат сидел в серединке, аккуратненький, как чужой ботинок в прихожей.

Я открыла витрину своим ключом. Взяла подставочку. И чуть не уронила — от неожиданности.

Легкая.

Раньше я эту штуку двумя руками поднимала, кряхтела. А тут — как пудреница.

Стоп. Давайте по порядку, а то я вечно перескакиваю.

К директору я пошла сразу. Директор у нас Аркадий Львович Пузырев — мужчина солидный, в жилетке, говорит всегда так, будто выступает на открытии чего-нибудь. Выслушал. Пожевал губами. И выдал:

— Валентина Егоровна, голубушка. Самородок в прошлом месяце возили на профилактическую чистку в область. Вернули. Оттого и блестит — почистили. А что легче показался — так это вам с непривычки.

Логично вроде. Я даже кивнула.

Потом опомнилась. Витрина-то пломбирована. Бумажная полосочка, я ее сама подписываю и — привычка дурацкая — рисую в конце завитушку. Козявку такую. Тридцать лет рисую. А на теперешней пломбе завитушки не было. Ровная подпись, будто под копирку. Чужая.

Вот тут у меня под ребрами и завозилось что-то холодное, скользкое.

В полицию я все-таки сходила. Пришел участковый, молоденький, Стасик, я его еще в музей на утренники водила. Посмотрел он на меня, на тряпку в руке, на вязание — и таким голосом, каким с детьми в песочнице говорят:

— Валентина Егоровна, а вы уверены, что вам не... показалось? Экспонат на месте. Стекло целое. Сигнализация не сработала.

Показалось. Ну-ну.

Обидно, не скрою. Я ведь не с улицы. Я эту «Лапу» знаю дольше, чем некоторые вообще живут. Но спорить с молодежью — что воду решетом носить, только руки намочишь. Промолчала. И решила: разберусь сама. Не впервой мне тут всех выводить на чистую воду — в позапрошлом годе гардеробщицу зря обвинили в пропаже медали, а это уборщица ее в ведро смахнула. Я нашла. В ведре.

Подозреваемых набралось четверо.

Первая — Анжела, экскурсовод. Девочка яркая, ногти золотые, реснищи как у верблюда. И как раз за эти дни явилась в новых сапогах — лаковых, дорогущих. Откуда деньги? Весь музей шептался. А еще в зале, у самой витрины, я нашла на полу засохшую капельку — золотистую, твердую. Лак для ногтей. Прямо под «Лапой». Я эту капельку в спичечный коробок и — в сумку. Улика!

Второй — Петр Игнатьич, наш завхоз-электрик. За два дня до того менял он лампу над витриной, стремянку таскал, насорил гипсом с потолка. Мог и стекло на минуту сдвинуть. Кто ж за электриком уследит.

Третий — сам Аркадий Львович с его сказочкой про «чистку в области».

И четвертый — Гринев. Меценат наш. Автосервис держит, музею на ремонт крыши денег дал, а взамен все намекал: дескать, надо бы «Медвежью лапу» ему «на выставку в город, на месяцок». Глаза у него на самородок делались масляные. Как у кота на сметану.

Кстати про кота. У нас в подвале живет Барсик, толстый, рыжий, ловит мышей нехотя, для галочки. Так вот Барсик в те дни все терся у хозяйственного шкафа и мявкал. Я списала на мышей. Дура старая.

Ночевать в музее — затея, прямо скажем, не для радикулита. Но я осталась. Спряталась в реставраторской, за шкафом с чучелом рыси, и просидела до полуночи, вздрагивая от каждого щелчка батареи. В какой-то момент рысь на меня в темноте так глянула стеклянным глазом, что я охнула и локтем своротила банку с клеем. Грохот. Я — под стол. Сердце — как отбойный молоток.

Никто не пришел. Зато утром меня нашла уборщица — сидящей под столом, в клею, с вязанием в зубах. Слухи по музею пошли самые лестные.

Но я не зря просидела.

Потому что в реставраторской, в мусорном ведре, лежали два кусочка пластилина. Свежего. С отпечатком — с рельефом. Знаете, как форму снимают? Вдавил предмет в пластилин — вот тебе и слепок. Пять отростков. Медвежья лапа.

И тут все сошлось.

Судите сами. «Чистка в области» — вранье: в журнале вывоза экспонатов, который я, между прочим, тоже подписываю, за последний год ни строчки про самородок. Значит, витрину открывали тайком и переклеивали пломбу — а чистые бланки пломб лежат в сейфе. У директора.

Лак для ногтей? Красивый след. Ложный. Анжела ногти делает у мастера, акрилом, флакончиков дома не держит — я как-то ее спрашивала, где такой цвет купить, для внучки. А золотым лаком очень удобно подкрасить свежеотлитую медную подделку, чтоб блестела «как новенькая». Кто у нас руки набил на покраске? У кого автосервис, шпатлевка, краскопульт? Гринев. А новые сапоги Анжелы — так ей жених подарил, весь музей потом узнал, свадьба в мае.

Пластилиновый слепок сняли, отлили копию, покрасили, а оригинал ушел к Гриневу — за наличные, которые Аркадий Львович обозвал «спонсорской помощью на крышу». Крыша, к слову, как текла, так и течет.

Я не пошла ни к Стасику, ни к директору. Я пошла к Гриневу в сервис. С пирогом. Капустным.

— Валентина Егоровна! — расплылся он. — Какими судьбами?

— Да вот, — говорю, — пирожка принесла. И спросить хотела: тяжело, поди, такую вещь дома держать? Настоящее золото — оно ж спокойное, матовое. А то, что у нас в витрине сейчас лежит, блестит, как брошка с базара. Люди-то на «Ночь музеев» придут. Начнут спрашивать, почему «Лапа» полиняла. Придется объяснять. Мне придется. Я ведь при ней тридцать лет. Все как есть и расскажу — про пломбу без завитушки, про пластилин, про журнал. Стасику. Он хоть и молодой, а записать сумеет.

Гринев побледнел. Пирог взял.

На другое утро «Медвежья лапа» — настоящая, тяжелая, с законной зеленцой — лежала в витрине. Темно-желтая. Спокойная. На своем светлом прямоугольнике, точно по краям.

Аркадий Львович уволился «по собственному, по состоянию здоровья». Гринев на «Ночь музеев» не пришел — сказался занятым. А мне Стасик принес шоколадку и, отводя глаза, буркнул:

— Вы это... извините. За «показалось».

— Да ничего, Стасик, — ответила я и щелкнула спицами. — Показалось так показалось. Главное — золото на месте.

Барсик мурлыкал у витрины. Он-то, рыжий, все с самого начала чуял. Только сказать не мог. А я — могла.