Место, или Как я себе стол у окна по науке отвоевывал

В нашей конторе отменили столы.

То есть столы остались — отменили право на них. Раньше человек приходил, вешал пиджак на свой стул, ставил на свой стол свою кружку с надписью «Лучшему сотруднику» (кружку эту, между прочим, мне подарили на Восьмое марта, что само по себе загадка) — и был, как бы это сказать, при месте. А теперь ввели систему. Красивое слово — «гибкое рабочее пространство». От него сразу веет свободой и безработицей одновременно.

Суть такая. Столов теперь ничьи. Утром приходишь, открываешь приложение — называется «Кубик», не спрашивайте почему, — и бронируешь себе стол на день. Занял, поработал, вечером освободил. Как в камере хранения. Только хранят там тебя.

Объявила нам это офис-менеджер Алена. Девочка лет двадцати пяти, с планшетом и той особой ласковой твердостью, с какой молодые объясняют старым, что жить дальше будем иначе.

— Это удобно, — сказала она. — Вы не привязаны к месту.

Я, признаться, всю жизнь мечтал быть к чему-нибудь привязанным. Хоть к столу.

А стол у меня был. Номер четырнадцать. У окна. Единственное во всем этаже окно, из которого видно не соседнюю стену, а кусок неба и верхушку тополя. За двенадцать лет службы я к этому тополю прикипел, как к родственнику. Мы с ним, можно сказать, вместе старели.

И вот этого тополя меня решили лишить. По науке.

Первое утро новой эпохи. Прихожу в девять — четырнадцатый занят. Сидит Гошечка из отдела аналитики, юноша с наушниками размером с блюдце, и смотрит в мой тополь, как в свой собственный. Я постоял рядом. Покашлял. Гошечка наушников не снял. Он вообще, по-моему, не подозревал, что вокруг него есть люди. Для него мир делился на график и все остальное.

Пришлось сесть у стены. У стены, братцы мои, воздух другой. Гуще.

Вечером я все понял про систему. Не умом — нутром. Кто раньше забронировал, тот и у окна. А бронь открывается ровно в полночь на семь дней вперед.

Значит что? Значит — война.

Теперь каждый вечер ровно без пяти двенадцать я садился к телефону. Как к пулемету. Жена думала, у меня роман. В известном смысле так и было — с четырнадцатым столом. В полночь «Кубик» открывал новый день, и я, задержав дыхание, тыкал в квадратик. Есть! Занял. И спал спокойно, как человек с недвижимостью.

Но не я один оказался хитер.

Гошечка тоже сообразил. И началось у нас соревнование бессонниц. То он меня на секунду опередит, то я его. Иногда я просыпался в три ночи в холодном поту — а ну как проспал полночь? Хватал телефон трясущимися руками. В груди при этом что-то дергалось, как рыба на крючке.

Дошло до смешного. Я стал бронировать четырнадцатый на две недели вперед, потом на месяц. «Кубик» ругался — есть лимит, семь дней, — но я нашел лазейку. Заходил ровно в полночь и добирал по одному дню, наращивая, как кольца на дереве. К марту у меня был занят четырнадцатый стол до самого лета. Вся весна — моя. С тополем в комплекте.

Я ходил по офису тихим победителем. Гошечка сдулся — юноша, что с него взять, у молодых нет усидчивости в бессоннице. А я — старая гвардия. Меня очередями в советских гастрономах закаляли, я за финским сервелатом такое выстаивал, что ваш «Кубик» мне детский лепет.

И вот в апреле меня вызывает начальство.

Сидит директор наш, Эдуард Львович, человек с лицом вечно занятым, хотя чем — никто не знал. И Алена с планшетом. Смотрят на меня, как на редкую птицу.

— Тут аналитика показала, — говорит Эдуард Львович, — что вы, дорогой мой, забронировали стол номер четырнадцать на сто восемьдесят дней вперед.

Я приосанился. Думал — пропесочат. А оно ведь как выходит: за что ругать? Система разрешает. Я по правилам. Я, можно сказать, самый эффективный пользователь.

— Ценю, — говорит директор. — Это, знаете, преданность месту. Редкость по нынешним временам. Люди нынче ни к чему прикипать не хотят.

И — награждает. Отдает мне четырнадцатый стол насовсем. В личное, так сказать, пользование. Единственному во всей конторе. Табличку велел заказать: «Закреплено». С фамилией.

Я вышел от него именинником. Двенадцать лет и одну весну бессонниц — и вот она, победа. Не место — а трон у окна. С тополем и небом.

В пятницу повесили табличку.

А в понедельник я прихожу — этаж пустой.

Всех, оказывается, перевели на удаленку. Окончательно. Пока я воевал за квадратик, начальство считало другую арифметику: зачем платить за этаж, если люди и из дома все сделают. Офис сократили. Оставили один стол — для приема курьеров и особых случаев.

Четырнадцатый. С табличкой. С моей фамилией.

Теперь я один во всем офисе. Сижу у окна. Тополь мой. Небо мое. Тишина такая, что слышно, как в приемной капает кулер.

Приходит иногда курьер, оставит коробку, глянет на табличку, на меня — и пятится к двери. С уважением. Думает, наверное: важный, видать, человек, раз ему целый этаж отвели.

А я и не спорю.

Завоевал.