Мигрень, или Как я целый сезон нежно умирала

Здоровье — вещь, между нами говоря, вульгарная.

Это я поняла не сразу. Долго я, дура, гордилась тем, что сплю как убитая, ем за двоих и румяная, точно наливное. А потом присмотрелась к обществу — и обмерла.

В обществе ценили не румяных. В обществе ценили Лелю Кобякову.

Леля была прозрачна. Она входила в гостиную так, будто ее принес сквозняк и тут же раздумал, забыл на кресле; и садилась с таким видом, точно это кресло — последнее, что осталось у нее на этом свете. Вокруг нее немедленно, как круги по воде, образовывался кружок. Один подкладывал скамеечку под ножки. Другой отгонял от нее воздух — просто отгонял, ладонью, будто воздух был ей в тягость. Третий бегал за флаконом. А инженер Стужин — солидный мужчина, при часах, при бороде, при собственном выезде — держал ее узкую руку в своей и гудел басом:

— Вам вредно волноваться.

Ей было вредно волноваться. Понимаете? Ей. А мне — ничего не вредно. Мне хоть под трамвай, хоть ведро студеной воды на голову — все нипочем. И оттого меня никто за руку не держал. Держали кого угодно, только не меня.

Я решила заболеть.

Не по-настоящему, боже упаси. По-настоящему болеть — это мещанство, это флюс, это грелка и касторка. Я решила заболеть изящно. Выбрала мигрень.

Мигрень, доложу я вам, — болезнь идеальная. Ее не видно. Ее нельзя пощупать, нельзя измерить, нельзя опровергнуть. Она приходит и уходит, когда ей — то есть мне — угодно. И главное: мигренью болеют исключительно тонкие натуры. Кухарка мигренью не болеет. У кухарки голова просто трещит, и все.

Я купила флакон солей. Настоящих, английских, в аптеке Штоля, рубль сорок. Купила одеколон «Цветочный» — им полагалось смачивать виски. И научилась говорить особенным голосом — тихим, надтреснутым, будто из-под подушки: «Ах, не сегодня... у меня в затылке...»

И пошло.

Первый месяц был упоителен. Меня укладывали. Меня жалели. От меня отгоняли воздух. Тетушка Вера принесла мне желе из черной смородины, а барышня Пряхина — ту самую скамеечку, что раньше носили Леле. Инженер Стужин однажды посмотрел на меня долгим взглядом и сказал басом:

— А вы, оказывается, хрупкая.

В груди у меня что-то дернулось и запело. Хрупкая! Я, которая одна двигаю комод!

Но счастье, братцы мои, — квартирант ненадежный. Леля Кобякова терпеть не стала.

Сперва у нее завелись «нервы». Нервы против мигрени — это, я вам скажу, тяжелая артиллерия. От нервов Леля вздрагивала на ровном месте, роняла ложечку и говорила, что не переносит желтого цвета. Потом у нее сделалось «сердце». А под самый конец сезона она объявила, полулежа, что уезжает на воды. Умирать.

На воды. Умирать. Каково?

Против этого у меня не было ничего. Мигрень моя вдруг сделалась дешева, копеечна, как ситцевый платок рядом с шалью. И я поняла: нужен удар. Один, но наотмашь.

Я решила упасть в обморок. У Кобяковых. При всех.

Вечер был в четверг. Народу — полная гостиная. Леля уже возлежала в своем кресле, бледная до синевы, и Стужин уже держал ее за руку. Я вошла, постояла, набрала воздуху — и, выбрав минуту потише, стала оседать. Красиво. С полуоборотом. Как учили — не мешком, а лепестком.

И упала.

И вот тут, братцы, все и завертелось не туда.

Потому что среди гостей случился доктор. Настоящий. Петр Игнатьевич Свербеев, толстый, веселый, с руками как две лопаты. Меня еще не успели пожалеть, еще никто не побежал за флаконом, а он уже сидел рядом на корточках, мял мне запястье, слушал, стукал пальцем в грудь — а потом поднялся, отряхнул колени и объявил на всю гостиную бодрым, радостным, ужасным голосом:

— Здорова! Совершенно здорова! Сердце — как барабан. Легкие — как кузнечные мехи. Такие, сударыня, сто лет живут и на своих похоронах пляшут!

И засмеялся. Довольный.

В гостиной стало тихо. А потом по этой тишине прошел вздох — общий, разочарованный, будто из всех разом выпустили воздух. И все отвернулись. Медленно, вежливо — и отвернулись. К Леле. К прозрачной, к обреченной, к настоящей.

Я лежала на ковре, здоровая как ломовая лошадь, и понимала, что это конец. Меня разоблачили самым непоправимым образом. Флюс проходит. Нервы лечат. А от здоровья, братцы мои, лекарства еще не придумали.

Стужин так и не отпустил Лелину руку. Даже не оглянулся.

Домой я шла пешком. Румяная. Крепкая. И, как назло, совершенно, до отвращения, до слез — не желающая умирать.