Милый мой, или Как я чужое письмо в свою пользу истолковал

Письма к нам в квартиру приходили редко. На восемь дверей — одно в неделю, да и то счет за электричество либо повестка из домоуправления: явиться, дескать, на предмет уплотнения. Так что когда в ящике заводилась настоящая, живая корреспонденция — в белом конверте, с маркой, с чернильным росчерком наискось, — это, братцы мои, было событие. Весь коридор выходил смотреть, как на именинника.

И вот в один прекрасный вторник выхожу и я.

Беру конверт. А на нем — фамилия моя. Черным по белому: «В. Н. Прыткову». И сердце у меня — не то чтоб забилось, а как-то екнуло вбок, будто кто под ребро пальцем ткнул. Мне. Заказное. Кому же еще-то.

Тут, правда, надо оговориться. Прытковых в нашей квартире двое. Я, Василий Никодимович, человек солидный, при должности счетовода, сорока трех лет от роду. И еще студент из угловой — Виктор Николаевич, тоже, стало быть, В. Н. Прытков, но это, я считаю, чистое недоразумение природы. Мальчишка, тень, синие штаны и три волоска на подбородке. Какие ему письма? Ему разве что из деканата.

Словом, рассудил я по справедливости: раз В. Н. — значит, скорее уж я. По старшинству.

Вскрыл.

А там, братцы мои, такое, что я сперва даже сел на сундук в коридоре. Потому как ноги.

Читаю. «Милый мой, родной, — пишет женская рука, аккуратная, с завитушками, — жду не дождусь, считаю денечки. Ночей не сплю, все о тебе думаю. Приезжай скорее, соскучилась вся истосковалась. В воскресенье буду встречать. Крепко-крепко целую, твоя...» А подпись — клякса. Размыло, видать, в дороге. Не то «Нюра», не то что другое, не то бог ее знает. Одна закорючка.

Я этой закорючке значения не придал. Меня уже понесло.

Стою, а в голове — колокола. Это ж кто? Соскучилась. Ночей не спит. Целует крепко-крепко. Про меня! Про Василия Никодимовича, которого, между нами говоря, последний раз целовали при царе Горохе, и то по ошибке, в темноте, на Пасху.

И давай я перебирать. Была прошлой весной одна гражданка в трамвае — я ей место уступил, а она мне: «Благодарю вас, вы культурный мужчина». Я тогда еще подумал: неспроста. Была кассирша в сберкассе, что на меня как-то особенно поверх очков глядела. Была вдова из шестой квартиры этажом ниже. Словом, кандидаток набралось — хоть комиссию созывай.

А главное — не утерпел я. Гордость, братцы мои, она ведь молчать не умеет. Вышел в кухню, где Марья Степановна примус качала, да и обронил этак, вскользь:

— А мне вот пишут. Дама. Крепко, извиняюсь, целует.

Ну и пошло. К вечеру вся квартира знала, что Василий Никодимович, оказывается, тайный сердцеед. Марья Степановна пирожок мне сунула — авансом, что ли. Сосед Пал Палыч руку пожал: «Не ждал, — говорит, — от тебя, тихоня». А я хожу по коридору, грудь колесом, и всем своим видом показываю: да, вот такой я неотразимый, что поделаешь.

К воскресенью я подготовился по всей форме.

Костюм вычистил бензином — потом от меня три дня несло, как от зажигалки, но ради такого дела стерпел. Ботинки — в зеркало. У парикмахера освежился одеколоном на гривенник. Купил на углу букет — астры, желтые, рубль двадцать, грабеж средь бела дня, но что не сделаешь ради любви. И к вокзалу.

Стою на перроне. Букет к груди прижал. Поезд подходит, пыхтит, шипит; народ повалил — с мешками, с корзинами, с курицей какой-то живой под мышкой. Я вглядываюсь: где ж моя? Которая ночей не спит? Ищу глазами вдову, кассиршу, трамвайную гражданку — всех разом.

И вдруг — крик.

— Витенька! Витюша! Внучек!

Бежит по перрону старушка. Маленькая, кругленькая, в платочке, узелок на плече, а лицо — как печеное яблочко, все в морщинках и все светится. И прямо на меня.

Я, дурак, астры выставил. Раскрыл, можно сказать, объятия.

А она — мимо. Как ветром ее пронесло. И повисла на шее у того самого студентика, у Витьки из угловой, который, оказывается, тоже пришел встречать, только с другого конца перрона.

— Бабуся! Родная! — гудит Витька.

— Милый ты мой, — она ему, — писала же, целовала-целовала...

Тут у меня внутри что-то оборвалось и тихо покатилось вниз. Как копейка по лестнице.

Выходит, «милый мой» — это внучку. «Крепко целую» — это бабушка. А клякса та, размытая, была никакая не «Нюра». Была она — «баба Дуся».

Постоял я. Астры в кулаке вянут. Одеколон выветривается. И на весь перрон одна мысль сверлит: а ведь я про эту бабу Дусю на всю квартиру раззвонил, что она у меня — тайная страсть.

Домой я тем же трамваем ехал. Место мне уступать никто не стал. И правильно, между прочим, сделали.

А букет я бабе Дусе все ж таки отдал. Сунул молча да и пошел. Пусть, думаю, хоть у одного Прыткова в этот день будет по-человечески.

Оно, братцы мои, и вышло по адресу. Только не по моему.