Музыка под мостом

Он играл на скрипке под старым каменным мостом, когда город засыпал. Ира услышала его впервые в три часа ночи, возвращаясь с ночной смены в больнице.

Мелодия была такой печальной и прекрасной, что она остановилась посреди моста и заплакала — сама не понимая почему. Это были не её слёзы. Это было чужое горе, настолько древнее и глубокое, что оно не могло принадлежать живому человеку.

Она спустилась вниз.

Музыкант стоял у воды — высокий, в чёрном, с лицом, которое казалось вырезанным из лунного света. Скрипка в его руках была старой, почти чёрной от времени.

«Эта музыка не для живых», — сказал он, увидев её.

Но не перестал играть.

Ира слушала до рассвета. Не двигаясь. Не дыша. Чувствуя, как мелодия проникает в неё — в кости, в кровь, в самое сердце.

Когда небо посветлело, он опустил скрипку.

«Почему ты пришла?»

«Не знаю. Музыка... позвала».

«Она не должна была. Живые не слышат её».

«Я услышала».

Он смотрел на неё долго — так долго, что Ира почувствовала, как время замедляется.

«Ты работаешь в больнице», — сказал он наконец.

«Откуда ты знаешь?»

«От тебя пахнет смертью. Не твоей. Чужой. Ты проводишь слишком много времени рядом с умирающими».

«Я медсестра. Это моя работа».

«Это больше, чем работа, — он убрал скрипку в футляр. — Ты любишь их. Каждого. Даже тех, кого не можешь спасти».

Ира не ответила. Это была правда — и она никогда никому не говорила об этом.

«Вот почему ты услышала музыку, — продолжил он. — Она для тех, кто знает смерть. Кто не боится её».

«А ты? Ты... мёртв?»

Он улыбнулся — и в этой улыбке было что-то нечеловеческое.

«Я между. Уже не живой. Ещё не мёртвый. Застрявший».

«Вампир?»

«Если тебе так проще».

Она приходила каждую ночь. После смены, когда город спал и мост был пустым. Он всегда был там — играл у воды, и река несла его музыку в темноту.

Они разговаривали. О жизни и смерти. О пациентах, которых она теряла. О столетиях, которые он прожил — один, всегда один.

«Зачем ты играешь?» — спросила она однажды.

«Чтобы помнить».

«О чём?»

«О том, каково это — чувствовать. Музыка — единственное, что осталось. Всё остальное... выгорело».

Он коснулся её руки — и Ира вздрогнула. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обжигало.

«Ты возвращаешь это, — сказал он тихо. — Когда ты рядом, я чувствую. Не знаю, как. Не знаю, почему. Но ты... как струна, которая резонирует с моей».

«Это любовь?»

«Может быть. Или жажда. Или то и другое».

Он отстранился.

«Тебе нужно перестать приходить».

«Почему?»

«Потому что я хочу тебя. Не только твою кровь — хотя и её тоже. Я хочу тебя всю. И если ты будешь приходить... однажды я не смогу сдержаться».

Ира смотрела на него — на его бледное лицо, на его глаза, полные столетий одиночества, на его руки, которые создавали такую красоту.

«А что, если я хочу того же?»

Он замер.

«Ты не понимаешь...»

«Я медсестра, — перебила она. — Я каждый день вижу, как люди умирают. Как держатся за жизнь из последних сил. Как боятся того, что за гранью. И я устала бояться».

Она шагнула к нему.

«Сыграй для меня. Ту мелодию, которую я услышала в первую ночь».

Он поднял скрипку. Смычок коснулся струн.

Мелодия полилась — печальная, прекрасная, невозможная. Ира закрыла глаза и почувствовала, как музыка обнимает её, как чьи-то холодные руки.

Когда она открыла глаза, он стоял перед ней — так близко, что она видела себя в его зрачках.

«Последний раз спрашиваю, — прошептал он. — Ты уверена?»

«Играй».

Он наклонился к её шее. Смычок продолжал двигаться по струнам. Укус был как нота — высокая, чистая, пронзительная.

Ира слышала музыку — изнутри, снаружи, везде. Чувствовала, как её кровь становится мелодией. Как её жизнь переливается в него — и что-то древнее течёт обратно.

Когда он отстранился, она всё ещё слышала музыку.

«Это навсегда теперь, — сказал он. — Моя музыка — в тебе. Твоя кровь — во мне. Мы связаны».

Ира коснулась своей шеи. Два прокола уже затягивались.

«Научишь меня играть?»

Он рассмеялся — первый раз за столетия.

«У нас впереди вечность».

Он протянул ей скрипку.

И она взяла её.